Гамаюн – птица сиреневых небес

Господи, и взгляд такой же, как у Марины! Да, генетика великая вещь, но как же странно видеть одного человека в другом!

– Так у тебя все нормально?

Таня опускает глаза и нервно стучит ложечкой по блюдцу. Не отвечает. Сам черт этих подростков не разберет. Ведь наверняка же какая-нибудь чушь на постном масле.

– У меня все в порядке, – отчеканивает ровным голосом Таня. – Так папе и передайте. Все у меня хорошо.

– Ладно. Так и сделаю.

Разговор не вяжется. Михаил пьет чай и мучительно выискивает темы для разговоров.

Но все его попытки разговорить Таню натыкаются на стену… нет, не равнодушия, а чего-то другого… Она как будто не слышит его, прислушиваясь к одной ей ведомым мыслям, но при этом не высказывает ни поспешности, ни желания избавиться от нежданного гостя. Однако через полчаса Михаил сдается. Выполнил просьбу друга, проведал и хватит с него.

– Ну тогда я поехал, Танечка, – говорит он.

Таня пожимает плечами. Провожает гостя до входной двери, стоит, прислонившись плечом к стене коридора, и наблюдает, как Михаил завязывает шнурки ботинок.

– А я вас помню, дядя Миша, – вдруг говорит она без всякой связи с предыдущим.

– Прости. Не понял.

– Я вас помню, – упрямо повторяет Таня. – В детстве. Я тогда совсем маленькой была. Однажды просыпаюсь утром, а рядом с постелью стоит огромная коробка, полная зеленых мандаринов. И кукла в них лежит большая. Я ее потом Соней назвала. А мама и говорит: «Это тебе дядя Миша привез с юга».

Михаил расплывается в улыбке.

– Точно. Было такое.

Я тогда в Абхазию в командировку ездил. И привез тебе в подарок мандарины и куклу. Неужели помнишь?

Таня кивает головой. Глаза ее в полумраке горят болезненным блеском. Такой бывает у людей, долго болевших и уставших душой, которых долго качало над черной бездной, перевешивая гири судьбы то в одну, то в другую сторону.

– Дядя Миш…

– Что, моя дорогая?

– Дядя Миш, а вы не скажете, где находилась та квартира, где мы с папой и мамой до переезда сюда жили?

Михаил старательно наклоняется и заново распускает уже завязанный шнурок.

Он медлит в попытке придумать ответ, в попытке скрыть свое перекошенное лицо и вспыхнувшую в глазах растерянность.

– Какая квартира, Тань?

– Я помню, – упрямо повторяет девочка, глядя в затылок Михаилу. Он чувствует это по тому, что руки вдруг стали потными, и шнурки скользят, не желая завязываться как надо. – Я помню, что мы жили в другой квартире. У нее окна выходили на институт.

– На институт?

– Да.