Фёдор Басманов. Опричная жар-птица. Книга первая

А нынче, видать, случай особенный.

– Не твоё дело собачье.

Возничий наклонился над телом. Ухватив угол мешковины на мгновение замер. Глаза смотрели и обжигали пострашнее всех тех пыток, что приходилось наблюдать изо дня в день. По совести говоря, всё что происходило в Тайницкой башне московского кремника, давно уже наводило на Григория скуку.

Случайный яркий луч закатного света, не последний на земле, но последний для этого человека, скользнул по лицу. Осветил слипшиеся ресницы. Из глубины зрачков, как показалось Григорию Лукьяновичу, поднялся голубоватый отсвет.

Напомнивший ему о временах не столь уж далёких и не таких уж плохих. Нынче времена похуже настали. Для всех. Для самого Григория тоже.

Вместо того чтобы завязывать, возничий размотал мешковину сильнее – убедиться. Глупо, так глупо, что выругался на себя мысленно. Самыми распоследними, да грязными словами. Такими словами на изменников и холопов не плевался. Точно не кат государев, а попёнок малахольный, дьячок помешавшийся.

А всё ж проверить надо. Привиделось, значит. Григорий зажмурился, встряхнул головой. Рана на груди, что виднелась через исподнее, пропитанное кровянистой застывшей жижей, никуда не исчезала. Да, вот она. Как и было. А куда денется? Прошлого не воротишь.

Из раны рёбра торчали. Не выжил бы он. Глупо и думать. Одно суеверие и суета.

На всякий случай Григорий Лукьянович снял с пояса нож, поднёс лезвие к тому, что раньше называлось губами. Лезвие ожидаемо не запотело – сверкнуло прежде чем Григорий обратно в ножны сунул.

Но навязчивая оса жалила где-то внутри, под рёбрами. Выполнять последнее, что должно было теперь с телом сделать, возничий не захотел, ровно, как и оставаться рядом с покойником в последний момент.

Распрямившись и отряхнув колени от песка, велел:

– Завязывайте.

Меркуша уже хотел приступить к делу, надеясь побыстрее от этого дела избавиться, но Спиридон оглушил его восторженным восклицанием:

– Святые угодники! Экая вещица!

Забыв про боль в спине, тюремщик с огромным трудом, но охваченный лихорадочной радостью, наклонился над покойником и небрезгливо пошарив пальцами по окровавленной ключице, вытащил мощевик – энколпион.

Гайтан, на котором висел крест от натяжения мгновенно лопнул.

– Богато – прошептал Меркуша.

Крест и вправду отличался прекрасным литьём, словно умелый розмысел сотворил и явно был не простым – из дорогого металла, да каменьяни разукрашенный.

– Вот дурень, Меркушка.