Тайны московского метро. «М.Римская»

Чего там только не было, в этой войне! Напрасно веселый кот Леопольд, еще не изгнанный с экрана диснеевскими персонажами, наивно взывал с высот холодильника в кухонное пространство: «Ребята, давайте жить дружно!» Напрасно общественный радиоэфир взрывался дружественными речевками типа: «Чунга-чанга, весело живем, Чунга-чанга, песенки поем»…Бесполезно. При первой возможности в солянку подсыпался сахар; в компот – соль, к счастью, поваренная; на туалетной бумаге писались похабные куплеты, а случайно потерянная на нейтральной территории погремушка мгновенно и беспощадно выбрасывалась в мусорное ведро.

Как-то раз Вика, ожидая с работы мужа, приготовила старую раскладушку на выброс. Сосед, вернувшийся раньше, не вписался в зауженный проход и, сотворив приличный грохот, «головой упал в чужие двери». Недолго думая, он схватил раскладушку, провинившуюся в незапланированном эквилибристическом пируэте, и вышвырнул в растворенное кухонное окно, выходящее в августовские заросли Коврового переулка.

Она, полураскрытая и выцветшая, всю осень живописно маячила средь увядающей природы этаким исхудалым одногорбым верблюдом – вплоть до первого снега. Снег возродил ее в виде сказочной избушки, и теперь она бередила истощенное столичной жизнью воображение питомцев коммуналки фатаморганой забвения и покоем соборного праздника.

В необъявленных «боевых действах» всего больше допекало воровство. Начиная с медной мелочишки и кончая не припрятанными надежно дорогими безделушками. Верка этим не занималась – она благосклонно предоставляла возможность делать это своему мужу, благо это решало проблему ежеутренней опохмелки наиболее бескровным для семейного бюджета методом.

Вообще, это был странный союз. Недаром народ, перефразируя русского классика, утверждает, что только счастливые союзы одинаковы, несчастливые – отличаются выраженным своеобразием.

Бывший спортсмен Толя, – для повседневной жизни ненормально узкой конституции, – мелкоголовый, в минуты пьяных откровений горделиво вставал в позу и, громко стуча себя по тщедушной и, судя по постоянному кашлю, туберкулезной груди, заявлял: «Я – джуда!».

Он был склонен не только к эпатажу – и по совместительству прирабатывал вокзальным вором-карманником. По причине вычурности своей судьбы он страдал ярко выраженным комплексом неполноценности – и носил очки с простыми стеклами в толстой роговой оправе, производя на посторонних людей впечатление ложной интеллигентности.