Под опасным солнцем

Янн проклял ночную сорочку, которую его жена носила даже в тропиках, повел рукой вниз, перебираясь через складки, остановился, дожидаясь в полутьме, не забьется ли чаще сердце Фарейн, не приподнимется ли грудь, не сомкнутся ли веки.

Ночью на Маркизских островах температура не опускается ниже плюс двадцати.

Но Фарейн была холодна как лед.

Наконец рука Янна добралась до края ткани, откуда поднимался склон слегка согнутых ног, повернула назад, задрала сорочку и поползла к паху.

Фарейн еще несколько секунд полежала неподвижно, потом приподнялась.

Занавес!

И вот она уже на ногах, подол опущен. А вот уже направилась к слабо светящемуся окну.

Янну хотелось бы что-то сделать, почувствовать себя униженным настолько, чтобы наконец взорваться, проорать Фарейн, что она шесть недель к нему не прикасалась, но почему-то виноватым чувствовал себя он.

В глубине души он знал, что если осмелился на это, если выдал свое желание, то вовсе не потому, что его возбуждала Фарейн. А потому что ночь была жаркая, потому что остров пробуждал чувственность, потому что читательницы ПИФа – все остальные читательницы – были красивы, потому что он немалую часть дня провел, глядя, как Элоиза покусывает свой карандаш, пристроив блокнот на голых ногах.

Фарейн слишком умна, чтобы этого не понять.

Она стояла перед маленьким письменным столом розового дерева, только туда и падал свет. Запускала, будто волчок, татуированную гальку, лежавшую рядом с одеждой Пьер-Ива, которую забрал Янн. Жандарм вспомнил, как перепугалась его жена, когда он показал нарисованный белым фломастером символ.

– Фарейн, тебе был знаком этот маркизский символ, Эната? Ты знала, что он означает?

Она прихлопнула гальку пальцем, чтобы остановить нескончаемое кружение.

– Если бы ты хоть немного интересовался мной, моей работой, моими расследованиями, ты бы тоже это знал.

Янн снова заглушил в себе злость.