Но свет в домиках горит

Так повторялось из десятилетия в десятилетие: все пытливые умы по чуть-чуть приближались к разгадке (один даже распознал слова «синий» и «разгаляндаться»), но очень быстро бросали, потому что картошка сама себя не посадит, да и жена изо всех окон кричит, кочергой машет.

И когда через тысячу лет криптограф-дачник проходил по участку, постукивая побеги чеснока детской лопаткой, он нашел окаменелого крота XI века с флешкой на шее.

Захотел флешку снять, сдвинул камень, развернул, потянул, дунул, плюнул, тут-то всё и пропало.

Серафим

Ребята во дворе звали ее тетя Глока. Никто уже не помнил, лингвистом она была или стрелком, а сама она никому ничего не рассказывала.

Однажды вечером мы зашли к ней за макулатурой, и она попросила достать с верхней полки старинный семейный альбом.

– Нет-нет, – запротестовали мы, но просьбу выполнили.

Тетя Глока присела на скрипучее кресло, быстро перевернула несколько тяжелых страниц и задержалась над пожелтевшим снимком.

– Ну всё, нам пора, – сказал Серафим, и мы засобирались.

Серафим – это я.

Время

И тут кто-то поднял руку и произнес: «Можно выйти?»

А новый учитель спросил: «Фамилия?»

И ученик ответил: «Моя фамилия Время. Первая – „В“».

На следующий день, через день и еще несколько недель в журнале напротив единственной фамилии на «В» стояли «н».

А потом все забыли, что такой ученик вообще когда-то был.

Мой вертолёт

Когда Олимпийский Мишка скрылся где-то в облаках, и все вытерли слёзы, брат сообщил мне обыденным тоном, что, во-первых, мишки не летают, а во-вторых, раз уж этот умудрился улететь, он уже давно зацепился за вертолёт и его разорвало.

Что большие его уши замерзли где-то на севере, лапы упали в океан (одна в Тихий, другая – в Индийский, третья – в какой-то еще, он точно не решил), а всё остальное разлетелось куда попало. Брат что-то продолжал говорить, добавляя живописных подробностей про рассвет над чукотским посёлком, глаз-пуговицу, примерзший к чуму, и маленькую девочку в унтах, которая учила чум моргать, – но мне уже хватило: я живо вообразила разлетающиеся во все стороны фрагменты Мишки, красивый ремешок на вертушке, улыбающегося летчика в кабине – и горько заплакала.

Это я? потом раскладывала всех своих медвежат на полу и пересчитывала им лапы. Это моя огромная детская слеза пробегала по трибуне. Это я подсказывала Льву Лещенко слова, чтобы он обманывал друзей нежностью в сердце. Я знала, что не будет никаких новых встреч.