Надежда умирает последней

В комнату вошла баронесса.

– Сынок, как ты себя чувствуешь?

Вместо ответа Мишель сделал над собой усилие и повернул лицо к матери.

– О Господи! Да ты просто светишься насквозь!

Заботливая рука Анриетты де Сентон прикоснулась к бледной щеке сына.

– Исхудал, мой мальчик. Но ведь ты сейчас не болен, доктор сказал, что лихорадка отступила, и велел тебе больше бывать на свежем воздухе.

– Да, только кости мои по-прежнему ломит… – отозвался молодой человек.

– Привычное явление, – вздохнула женщина. – Но как ты бледен! Мне это совсем не нравится…

Мать продолжала рассматривать красивое утончённое лицо Мишеля и диву давалась, что за столько лет физических страданий болезни не забрали этой удивительно нежной красоты – прелести давно минувших дней, ложившейся на черты её сына, словно отпечаток с художественных полотен. Какой парадокс! Анриетта погладила наследника титула по щеке и отняла руку.

– Наверное, наша Лени сейчас очень слаба, – тихо произнёс он. – Это состояние так похоже на обморок… Только сознание остаётся.

– Что ты бормочешь, мальчик мой? – склонившись над кроватью, спросила баронесса.

– Матушка, помолитесь за сестру. Помолитесь за Ганца, чтобы он поскорее сумел вызволить нашу Ленитину…

– Я молюсь, сынок, молюсь… – произнесла женщина и, погладив сына по голове, поднялась, чтобы налить ему снотворного.

Ленитина очнулась от ощущения, что во рту пересохло. Приподнявшись с подушки и тяжело дыша, она огляделась и увидела возле себя только сестру Сабрину.

– Зачем ты соскочила? Ложись назад, – укладывая воспитанницу на постель, ласково проговорила монахиня.

– Ганц? Где мой Ганц? – сорвалось губ затворницы.

– Бредишь, бедняжка, – вздохнула Сабрина.

Ленитина прикрыла глаза и вдруг заплакала и запричитала. Из всей её речи сиделка смогла разобрать лишь фразу «не хочу».

Едва засыпая, девушка снова просыпалась и соскакивала с постели, а взгляд её при этом горел, словно безумный. Сестре Сабрине приходилось каждый раз укладывать воспитанницу в кровать и отпаивать чаем с валерьяной.