Надежда умирает последней

 – И о чём же ты, бесстыжая, мечтала пред распятием?

Сентон опустила взгляд, прикрыв глаза ресницами.

Мать Мадлон перевела тяжёлый взор на стол и недовольно повела пухлыми губами.

– Опять не притронулась. С утра маковой росинки во рту не было! Не одной же духовной пищей питаться, – гавкнула аббатиса. – Тебе предстоит дальняя дорога, и я не желаю, чтобы ты доехала трупом!

– Я не хочу в монастырь, – робко произнесла девушка, исподлобья глянув на настоятельницу.

– Элена-Валентина де Сентон! – повысила голос мать Мадлон.

 – Как смеют твои уста произносить столь богохульные речи!

– Но, матушка… – едва попыталась возразить воспитанница, как резкий жест монахини оборвал её.

– Молчи! Молчи, недостойная!

Аббатиса с грозным видом приблизилась к Ленитине. Девушка отпрянула, издав едва слышный вскрик. Мать Мадлон схватила её за руку, с удовольствием почувствовав, как задрожало от страха юное тело. Мадемуазель де Сентон панически боялась урсулинки…

– Я не хочу… Не хочу…

– Негодная! – прошипела аббатиса, наотмашь ударив девушку по щеке.

 – На тебя выпал жребий Господень, и ты обязана подчиниться, как смиренная раба!

Едва мать Мадлон выпустила руку воспитанницы, Ленитина отползла в угол, под распятие, словно ища у Христа защиты, и дрожащим голосом произнесла:

– Нет, лучше я умру, чем позволю заживо похоронить себя в этом каменном мешке! Я не хочу. Не хочу!

Аббатиса медленно, но неумолимо приближалась к своей пленнице, и Ленитина прекрасно знала, что ничем хорошим для неё это не закончится.

Рука у настоятельницы была тяжёлой. Ещё дважды наградив непокорную воспитанницу пощёчинами, мать Мадлон ровным голосом сказала как отрезала:

– Я и не спрашиваю твоего желания. Ты должна стать Христовой невестой и станешь ею! Я обещала Его Преосвященству новую монахиню с ангельским голосом и кроткой внешностью для хора монастыря святой Женевьевы, а значит так и будет!

Лицо Ленитины запылало. Внезапная вспышка гнева напомнила ей о дворянском достоинстве и врождённом упрямстве, от которого не смогли излечить даже стены пансиона.

Сентон упёрлась обеими руками в пол и, с ненавистью глядя на свою мучительницу, прошептала сквозь зубы:

– Ах, вот как! Это пострижение, кому оно нужно: Вам или Богу?

Но настоятельница ничего не ответила. Молча развернувшись, она покинула убогую келью и снова заперла воспитанницу на ключ.

Затворница без сил опустилась на холодные плиты пола.