Александро

– Право… не знаю…

– Ах, болван! Да, разве мало красивых фамилий? Ей богу, ты меня здорово нервируешь! Еще минута и я начну хлестать тебя мухобойкой! Выбирай фамилию! Или, может, ты хочешь, чтобы это сделал я?!

– О, господин, я и правда не припомню в этом момент ни одной подходящей фамилии, поэтому, если ваше сиятельство даст мне ее сами, то это будет для меня огромная честь!

– Ладно, пусть так, тугодум несчастный. Хорошо, я сам придумаю тебе фамилию. Пожалуй, стоит образовать ее от твоей профессии. Писарь.

Будешь-ка ты у нас… Писарев! А что? Вроде, неплохо, а? Ты доволен? Она подходит тебе, как нельзя более кстати!

– О, ваше сиятельство! Я никогда не надеялся обладать фамилией, тем более такой! Благодарю вас! О, нет, я вовек не смогу вас отблагодарить…

– Ой, заткнись! Ты мне осатанел! Кажется, что я потратил на тебя не два часа, а два века! Ну, все, сложи оба документа в мой сейф и убирайся! Я уже видеть тебя не могу! Постарайся не попадаться мне на глаза до завтра! А не то… в общем, проваливай!

Писарь поспешно принялся собирать свои принадлежности, но у двери выронил что-то, замешкался, а граф тем временем, снял свой увесистый башмак со стальным каблуком, да со всего размаху запустил им в Антона.

Ботинок угодил ему по позвоночнику, несчастный вскрикнул, но тотчас вышел, еще раз поклонившись графу.

Однако редко времяпрепровождение графа Филиппа сулило кому-то какие-то блага. Эпизод с писарем – исключение, случающееся лишь тогда, когда старик пребывал в хорошем расположении духа, а это бывало не так уж часто.

Впрочем, писаря своего он любил, хоть иной раз и запускал в него своим увесистым ботинком. Надо заметить, также, что любая долгая беседа, на какие бы то ни было темы, в конце концов, выводила старика из себя и если человек, с которым велась эта беседа, стоял по своему социальному положению ниже его, граф безо всяких колебаний мог сказать:

– Ладно, а теперь пошел вон!

Да подкрепить эти слова метанием ботинка.

Но Антон был не единственным человеком, которого жаловал граф.

Если к словам доброго писаря он часто прислушивался и даже следовал его советам, то не меньше прислушивался он и к словам и к советам своего злого надсмотрщика. Таким образом, получалось, что, слушая добрые и плохие советы, граф совершал добрые и плохие дела, чередуя возможность попасть в рай после смерти с опасностью оказаться в аду.

Граф был уже слишком стар, чтобы самому всерьез о чем-то размышлять, поэтому два человека делали это за него.