Из Декабря в Антарктику

От сколопендры не осталось и следа.

Шатаясь, я пошел за хижину, сел на камни и шесть дней сохранял неподвижность и молчание.

ЛЮБОВЬ

Стол задребезжал, по нему бегает вибрация. Будто за металлической стеной, поднимая пыль, проносится стадо бизонов. Вибрация и раньше присутствовала, все время скрываясь в стенах, но сейчас обнаглела – отделилась и поскакала по помещению.

Стол наклонился, и предметы, чашки, сахарница, манхар пришли в движение, заскользив вниз по скатерти. Пришлось выставить руки, чтобы все к чертям не повалилось в обрыв.

Подошел военный:

– Пермисо! Разрешите!

И быстро расчистил стол. Скатерть тоже забрал.

Новые толчки.

Дыхание схватывает, похлеще чем на аттракционе.

– Прямо как в Сантьяго, – обронила женщина.

– Что там?

– Землетрясение.

Военный сухо попрощался и покинул комнату.

– Чао, – ответили они в один голос.

Помещение резко накренилось, словно корабль вошел в затяжной поворот. Женщина испуганно посмотрела на мужчину.

Попыталась что-то сказать, но ее губы выдали лишь вздох. Услышав стук за спиной, она обернулась. Картина с кувшинками громко билась о стену, толкаемая невидимой рукой.

Под потолком зашипел громкоговоритель. На фоне шума плевками звучали коды и инструкции.

Затем снова шипение – как потерянная радиостанция.

Как пальцы дождя, барабанящие по банановым листьям.

* * *

Я спустился с гор, оказавшись в ближайшем городке Чианг Дао. Поправил изъеденные лямки рюкзака.

Охватил взором окрестности. Утро наполнило легкие свежестью и прохладой. Неподалеку выросла величественная гора, окутанная туманом. Ее подножие рассекала петляющая звонкая речушка. Тут же располагались горячие источники, от которых поднимался пар.

Бородатое лицо застыло безмолвным отражением в воде. Растительность продавила щеки и свисает спиральками. Два глаза, необычно яркие, светятся голубым, как застывшие озера…

Кто я теперь?

Почерневшие пальцы попытались дотронуться до отражения, но нарушили спокойствие воды.

Погружаюсь голый в горячую воду, отдающую яичным запахом. Жар обволакивает, кожа мокнет хлебным мякишем. Боли больше нет – ни внутренней, ни физической. Боль широко открывает глаза, сдирает старую кожу, покрытую пятнами сомнений и крошками проблем. Обновленный и отрезвленный, делаю глубокий вдох. Я все еще жив!

Набросав на влажную землю настил из пальмовых листьев, я провел остаток утра на берегу реки.