Моя история перемен

Анастасия Васильевна наконец-то оторвалась от монитора и вперила в меня удивлённый взгляд а-ля "кто здесь"? И её можно было понять в этом удивлении. Ведь обычно я молчком сносила все подначки и завуалированные оскорбления, ибо не хотела трогать эту большую, жирную бочку с фекалиями, чтобы она лишний раз не воняла. И в итоге превратилась в непонятного офисного зверька, боящегося рот лишний раз открыть, чтобы не потерять работу.

Что уж на меня в этот раз нашло, не знаю. И видя, как удивление сменяется праведным, злорадным гневом в глазах моей мегеры, я тут же пожалела о собственной несдержанности.

Ну что стоило смолчать? До конца рабочего дня осталось не так много времени. А потом выходные! Свобода на целых двое суток! А теперь нервотрёпки не оберёшься.

Я не видела себя со стороны в этот момент, но и без того могла сказать, что вся моя удаль улетучивается безвозвратно, а невинность во взгляде сменяется обречённым ожиданием расплаты.

Моя личная мучительница начала медленно вставать из-за стола.

Оба подбородка, внушительная грудь и живот-бочка выросли передо мной, и я почувствовала себя словно на прицеле у боеголовки. Только эта адская машина сулила смерть не мне, а моим нервам.

Её голова наклонилась вперёд лбом, как у быка, вознамерившегося растоптать выскочку-тореодора. Очки её спустились ближе к кончику носа, а Анастасия Васильевна посмотрела на меня исподлобья. Мне захотелось провалиться на месте.

– Андреева, ты бы лучше с такой прытью работала, с какой языком мелешь! Знаний и труда ноль, а гонора-то, гонора! Пользы от тебя, вообще, никакой, только и знаешь, что огрызаешься, лучше бы с таким рвением делом занималась! Что молчишь?! Или сказать больше нечего?

Я застыла под грозным взглядом разъярённой фурии, порой забывая сделать вдох.

И ведь она была готова подписаться под каждым словом! Она свято верила в свою правоту, и от этого её обличающая речь обретала небывалый смысл и вес.

Анастасия Васильевна была права, как никогда: моя прыть кончилась и сказать было нечего.

Я, по-русски говоря, обтекала. И смирно ждала, пока эта буря кончится, чтобы потом как-нибудь дожить до конца рабочего дня и отчалить домой. А уж там зализывать душевные раны на протяжении двух дней и вечера пятницы, который теперь оказался безвозвратно испорчен.

Я съёжилась на стуле, позабыв об остановившейся работе, и боролась с собой, чтобы трусливо не зажмуриться. А мегера всё не затыкалась. В принципе ничего нового я о себе не узнала.