День шпиона и кое-что о птичках

Но я не могу так… Это предательство!

– Предательство – отвратиться от близких, перейти к врагам. Попасть в плен – не то же самое. Что-то непохоже все это вот на добровольное содействие. Если близкие – разве они осудили бы вас? Кого же вы не можете предать?

– Идеалы, наверное…

Ее голос упал – фраза прозвучала так глупо.. в этой комнате…

Он вздохнул примирительно.

– Барышня… Хотел бы я иметь что-то такой же силы. Ну, так пока у нас с вами есть еще время, расскажите мне об этой вашей справедливость… или о вере.

Запинаясь она начала опять про идеи справедливости для всех, про слова древних мудрецов, бессовестно перетолкованные, и о том, как важно очистить их, освободить настоящую веру от наносного, чтобы она воссияла, как кристалл, для людей, а не служила средством обогащения… возвышения… управления… для горстки, стоящих у власти. Вцепившихся в эту власть, которая по праву и по справедливости им вовсе не принадлежит, а должна принадлежать … кому-то… ну, кто верен и справедлив… для людей… чтобы страна процветала…

– Идеалы хорошие.

Сказать ему? Зачем… Разве уже не все равно…

– Так хотелось быть вместе… со всеми.. а теперь… теперь…

Она тихо заплакала, не надеясь услышать ответ. Но теплый, уверенный голос отозвался тотчас же.

– Одиночество кажется страшным. Но на самом деле это потому, что все самое страшное всегда переживается в одиночестве. Даже если вокруг толпа, даже когда рядом самые близкие… страдание отрезает от всего, оставляя обнаженным… беззащитным… и одиноким…

Как он понимает все! Удивительно, вот бы поговорить с этим человеком раньше, до сих пор никто ее так не слушал.

– Да! Вы правы! Мой дедушка, он всегда…

Дверь отодвинулась, оборвав ее на полуслове. Опять! Она сама не ожидала, что испытает такой безумный ужас – опять! Выдержать это еще раз – от одной мысли она похолодела, даже губы стали "не своими", будто вся кровь застыла, как ручей морозным утром.

Вошел тот противный молодой парень, он вызывал у нее гадливое чувство, как змея в пруду. При всяком случае он засматривался… он пялился на нее упорно и непрерывно. Особенно неприятен его взгляд – застывший, темный и густо наполненный чем-то настолько постыдным, что встречаться с ним глазами было невыносимо. Остальные смотрели на нее по-другому, как… ну, как крестьянин оценивает свинью или, например курицу, держа ее за ноги и встряхивая.