Кусок мяса

Сколько знавал он таких, молодых, крепких и очень впечатлительных офицеров, которые, быстро придя в сознание, потом медленно угасали, не желая жить со своими увечьями.

Машенька, однако, так и не застала Петра в сознании. Возможно, он действительно очнулся, но потом впал в нормальные для его состояния жар и бред. Он метался, стонал, мычал, все называя чьи-то имена или, еле шевеля губами, рассказывал какие-то события. Чаще всего он звал какого-то Ваню, но были и другие имена, какой-то барон…

Его обожженная кожа начала издавать тлетворный запах; из неё выделялись капельки какой-то жидкости, похожей на сукровицу.

Она застывала на его обезображенной коже, как смола на коре кедра, со временем превращаясь в корку. Машенька с тоской бросала взгляды на эту хоть и повреждённую, но ещё живую оболочку. Сколько времени ещё пройдёт, прежде чем эта корка окончательно превратится в сухой струп и начнёт отваливаться? И с ужасом думала о том, что скоро начнётся страшный зуд, который непонятно как унимать.

У Петра спалились волосы и обгорели голова, особенно затылочная часть, спина, ягодицы, меньше – конечности. Но одну из ног все равно пришлось ампутировать, потому что ожог, помноженный на ранение, спровоцировал гангрену.

Машенька, на секунду задержавшись на Петре взглядом, пыталась представить, в каком аду ему пришлось побывать. Она слышала про страшное оружие, которым люди сжигали других людей заживо. Раненые не любили рассказывать про огнемёты – подобие рюкзака за спиной, в котором содержалась горючая смесь, подававшаяся на конец длинной железной трубки, где поджигалась от искры.

Поток огня обрушивался на совершенно беззащитного человека и жарил его, как кусок мяса на вертеле, – только намного быстрее и безжалостнее. Машенька спрашивала себя, можно ли остаться в живых после такого истязания огнём?

Черты лица Петра Соколовского распознать было нелегко: да, слава Богу, остались глаза, остался нос, отверстие рта, – но не осталось человека: стёрлись его возраст, который обычно читается по лицу, стерлась его похожесть на родителей.

Из личности он превратился в человеческую особь. Уже нельзя было сказать, хорош ли он собою, русый он или брюнет, морщится ли он от боли, или это просто треснула сухая корка у него над переносицей, – все, все уничтожил огонь!

Как будто в ответ на Машенькины думы, Петр опять застонал, но на сей раз тихонько, как будто заплакал во сне.