Шахматы для одного

Ольга ошеломленно взглянула на спутника:

– Кому? Ты говорил с Михаилом Лермонтовым? И советовал ему печатать или не печатать стихи? Подожди, что ты делал в России? Кто учил тебя русскому? – вопросы сыпались из ее рта, как снег с неба в первые дни января.

– Я жил в России с 1812 по 1840, иногда, конечно, уезжал, но в основном в России. Я даже на похороны его не смог приехать, – Дэниэл говорил вкрадчиво, стараясь не упустить важные детали и удовлетворить любопытство своей спутницы,– После сороковых я еще приезжал, часто приглашался в гости теми, кого ты так неустанно цитируешь.

Не только Джек в нашей семье такой начитанный, хотя, без сомнений, он всегда был вхож в литературные круги любого века, а для меня они не представляли никакого интереса.

– Почему ты не говорил, что знаешь русский язык?

– Я знаю семнадцать языков, не думал, что это так важно.

– Семнадцать? – вскрикнула Ольга и задала вопрос, на который хотела наверняка услышать отрицательный ответ,– И на фортепиано играешь?

– Играю, но виолончель люблю больше.

Дэниэл, хотя и заметил некоторую, вернее сказать, сильную реакцию на его историю со стороны Ольги, изо всех сил старался сохранять спокойствие и ровное выражение лица. Как положено военному человеку, Дэниэл был лишен хвастовства и желания каждому встречному -поперечному рассказывать о своих бесчисленных наградах и умениях. Дэниэл Дэйли по натуре своей был похож на дорогой сыр, оставленный в холодильнике на ночь без упаковки, который снаружи он покрывается сухой корочкой, но внутри он остаётся мягким и приятным на вкус.

Причина устройства сложной натуры Ольге была отчётливо ясна, и все же природную харизму и доброту в недавнем знакомом она видеть не хотела, ей было во много раз легче признать в нем горделивого мистера Дарси, хотя из них двоих настоящая гордыня была только у нее.

– Виолончель? – в очередной раз удивленно воскликнула Ольга.

– Мой голос частично пропадает, или ты слова эти слышишь впервые? Почему постоянно переспрашиваешь? – улыбаясь, возмутился Дейли.

– Не смешно!

– Никто и не смеется. Потеря слуха для музыканта – это большое горе, – Дэниэл подмигнул Ольге и снова очаровательно улыбнулся.

Трубецкая простила ему шутку и улыбку, но сама старалась не особенно раскрываться и радоваться обществу Дейли. Между чувством долга и чувствами сердца она привыкла выбирать первое, но скрывать свою симпатию к этому человеку становилось все труднее.