Стальная акула. Немецкая субмарина и ее команда в годы войны. 1939-1945

– Органная музыка всегда прекрасна, – заметил Бюлов, – что бы на нем ни играли.

– Пастор устроил настоящее представление, – продолжал Тайхман. – Он поджимал губы и делал размашистые жесты, впрочем, с моей точки зрения, он говорил слишком громко. От этого я не стал более набожным.

– Не мог же он шептать, – возразил Штолленберг, – церковь ведь большая.

– Тоже мне Эмиль Великодушный нашелся. Вечно он всех защищает, – сказал Хейне.

– Я никого не защищаю. Я говорю, как было, – возразил Штолленберг, слегка покраснев.

– Давайте лучше обсудим нашу завтрашнюю игру, – предложил Шумермахер.

– Пастор рассказал нам историю одного молодого человека, которого назначили знаменосцем, и он написал об этом матери. Впрочем, он написал ей целых три письма, и в каждом просил любить его. Только мы так и не поняли, за что она должна его любить – за то, что он знаменосец, или за то, что он ее сын.

– Такой рассказ есть у Рильке, – заявил Штолленберг.

– Ты всегда все знаешь, – подколол Хейне.

– А я и не знал, что Рильке был таким хорошим солдатом, – произнес Тайхман.

– Да не был он никаким солдатом, просто писал хорошие стихи, – возразил Хейне.

– Как бы то ни было, рассказ пастора оказался совершенно не к месту, ведь на флоте нет знаменосцев, – произнес Шумермахер. – А теперь давайте, наконец, поговорим о гандболе.

– После этого, – продолжил рассказ Тайхман, – снова зазвучал орган, а потом пастор стал молиться, и мы совершенно растерялись, не зная, надо ли вставать или можно слушать сидя.

– Представляю, какое это было зрелище для богов, – усмехнулся Хейне.

– Боюсь, что мы все-таки проиграем.

– В гитлерюгенде нам не говорили, когда надо вставать, а когда не надо, – сказал Тайхман.

– Мы завтра точно проиграем, если не выложимся до конца.

– И тогда ротный подал нам знак встать.

– И мы встали.

– Потом заиграли гимн, но мы не пели, поскольку никто не знал слов, и он быстро закончился. Церемония в Денхольме оказалась простой формальностью. Все роты выстроились на плацу, в центре которого стояла трибуна, с обеих сторон украшенная зеленью.

На эту трибуну поднялся наш ротный и произнес речь в старомодном стиле; от каждой роты выделили по одному человеку, чтобы они держали флаг. После этого мы произнесли слова присяги, стоя по стойке «смирно», что было хуже всего. В конце церемонии заиграл оркестр – это был самый запоминающийся момент.

– Всегда приятно послушать марш, – сказал Хейне.

– И органную музыку, – добавил Бюлов.