Учительница русского

– Юрка зайдёт, перестань!

– Если бы я тебя слушал, то у нас и Юрки бы никогда не было, – улыбнулся Николай. Улыбка была столь редким явлением на его всегда сосредоточенном лице, что Варя ликовала при виде этой улыбки, как ликуют при виде радуги после затяжного дождя.

– Ты для кого шила платье? Или ты думала, что я ограничусь тем, что скажу «красиво». Пошли…

… – Тебе не нравится, что я у них работаю? – осмелилась Варя задать вопрос, который тревожил её последнее время. И отчего только тревожил, ведь она не делала ничего предосудительного? Она лежала с отчего-то мокрыми глазами и смотрела на слепящую своей белизной спину мужа, на его чётко очерченные, налитые силой мышцы.

Силой, которая казалась Варе непревозмогаемой, непобедимой. За этим белоснежным щитом она чувствовала себя в безопасности.

– Главное, чтобы это не повредило нашей семье, – глухо ответил Николай и отчего-то повторил вопросом. – Это ведь не повредит нашей семье? Будь осторожна, Варюша, а я тебе верю!

– У тебя лопатки острые, похожие на кончики крыльев у ангелов, – улыбнулась Варя, прильнув щекой к мужниной спине, чувствуя терпкий запах его кожи, её приятную липкость.

– Спи давай.

– Нет, правда, я видела их на иконах в храме, куда мы ходили с бабушкой…

Варя решила, что ограничит контакты с Герхартом до минимума. Но тот оказался очень заинтересован её новым платьем, сказал, что она прекрасна, и добавил, что фасон вышел вполне удачным. Затем быстро перешёл на другую тему, но от Вари не ускользнуло, что немец рассматривает её, когда ему кажется, что она этого не замечает.

– Барбара – красивая! – не без удовольствия выпалил по-русски Вильгельм.

Варя совсем расчувствовалась, и её намерение свести контакты с Ульрихом до минимума как-то отложилось. Она забыла, что стоит быть начеку, и погрузилась в странное состояние, какую-то грезу из времён юности, когда на сердце не было тревоги, а в голове – тягостных мыслей и необходимости рассчитывать каждый свой шаг, каждое слово. В её голове снова зазвучали звуки оркестра, и захотелось кружиться, вальсировать, как тогда в саду Альгамбры в белом, воздушном платье, когда там давала своё представление Миланская опера.

Кажется, было это в 1914 году, да-да, перед самой войной, Варе было всего одиннадцать лет, и теперь этот год представлялся ей самым счастливым годом жизни, после которого все пошло наперекосяк.

– Послушайте, товарищ Максимова… – прервал вдруг её грезу Герхарт, с вероломностью, которой он вдруг сам застыдится.