Любовь Юрки Ярового

Каштаково умирало, молодежи было мало, на улицах стояли заколоченные дома, все жители его работали в Центральной усадьбе и по утрам ревели моторы на лодках уезжающих на работу.

Было скучно, Сашка Полуянчик, сосланный на лето к бабке, окончательно озверевший от безделья и игры в дурака, выматерившись, заявил, что возвращается в Вороново.

– Там пацаны понаехали, телки табунами на тырле… Бабкины грядки заебли уже… сёдни, чо у нас? Суббота! Тырла в клубе.

– Так чо? Поедем. – Калош сел, скрестив мосластые ноги и вывалив перед Юркой из трусов мохнатую мошонку.

– А лодка-то где?

– У батяни возьму весельную, до утра покерасиним и вернемся по зорьке.

– Деньжат бы надо, в долг никто не даст. Можа, у кого дома есть?

К ночи клуб забился до отказа, динамики били по мозгам своим «дрын-дрын-дрын», самогонка действовала на славу.

Потом, поверх голов, Юрка увидел Василия, дымившего в толпе женатиков сигаретой, и легкая тень мысли об Ольге пропорхнула в голове, вызвав привычную тоску.

В какой-то момент его взгляд, выхватив в толпе знакомое лицо Ленки Заики, приобрел осмысленность цели. Он выдернул ее, прыгающую обезьяной под грохочущую муру, и, обхватив за плечи, поволок к своей компании.

Будучи, несомненно, пьяным, он очень трезво видел себя со стороны, ведь, если Васька здесь, то и она где-то рядом и видит его, обнимающего деваху.

Ленка бесстыдно прижималась к нему, демонстрируя свою избранность теперь уже городским парнем, и, не ломаясь, тоже пила из горла полуторки.

Юрка не помнил, как прекратили греметь динамики, как свалила вся компания в березняк на Выселках. Он не помнил почти ничего, хотя эта ночь круто изменила его жизнь.

Всё происходящее в лесу восстановило следствие, у него же в сознании виделось омерзительное, белое тело Ленки под какое-то неумелое терзание баяна.

Юрка помнит, что удивлялся, почему в лесу играет баян?

На баяне играл Кешка, и пока дружки возились с Ленкой, он, не пожелавший принять участие в групповом развлечении, сидел поодаль на пеньке и терзал от скуки баян.

Юрий также произносил на суде слова раскаяния в случившемся, но чувствовал лишь ненависть к Ольге, как к причине своего срыва. Его душили рыдания, как только воспоминания этой ночи выплывали со дна. Он помнил свою истерику в траве того березняка, потерянный дружками, и где он проспал до утра.

Посадили всех, баяниста тоже, тем самым уничтожив многие планы и надежды семьи на младшенького.