Дядя Джо. Роман с Бродским

Они пьют прозрачные вина вместо сивухи,

прославляя достоинства местного винограда,

но при этом настолько трудолюбивы,

что кажется, что они просто глупы.

Они знают правила жизни, Хельвиг!

От отвращенья тебя бы стошнило!

Потому что они – не люди. Уже не звери.

И даже писать письмена для них не постыдно,

доверяя тайны бумаге, как потаскухе,

залапанной пальцами рабов и простолюдинов,

от небесного не отличая земной алфавит!

Они слагают стихи, опасаясь забвенья.

И песни поют не богам, а себе подобным.

Пожалей их, Хельвиг, перед походом.

Потому что они – не люди. А мы бессмертны.

– Как интересно, – зашумели в аудитории. – О чем это?

– О дружбе между народами, – сказал я.

– Звучит страшновато, – добавил Фостер. – Будем учить русский. Или переведем его на английский.

– Как вам мое печенье? – вновь спросила завкафедрой в завершение застолья. – Дебора, уберись в комнате.

Мы остались с ней вдвоем. Я – чтобы допить вино. Она – чтобы выполнить указание начальства.

С момента знакомства мы друг друга постоянно подкалываем. Это о чем-то говорит, но я не знаю, о чем.

– Когда ты пойдешь со мной в Музей холокоста? – спрашивает она. – Я чувствую пробелы в твоем образовании. Ты сходишь со мной в музей и всё поймешь.

– Я уже понял. Может, лучше в оперу? – иду я по прежней схеме.

– Сначала – Музей холокоста, а потом – светские развлечения.

– Разве опера – светское развлечение? Там орут, брызжут слюной. Религиозный экстаз.

– Сначала холокост, – настаивает она.

 – Ты не поймешь Америки без этих знаний.

– Мой дедушка освобождал Освенцим, – говорю я. – В музее есть его фотография?

Дебора молчит. Ей не нравится, что она не имеет на меня влияния, хотя мы оба включены в русско-американский проект. С ней мы делаем общекультурную часть, с Эдом Фостером – поэтическую. Все понукают Деборой. Даже русский поэт, явившийся сюда как хрен с горы. Я сказал ей, что прочитал вчера Песнь песней царя Соломона и что она несомненно скажется на моем творчестве.

Дебора с сомнением смотрит на меня, продолжая уборку.

Я разглядываю пластиковые стаканчики с недопитым кофе и в ужасе представляю будущую жизнь. Я написал диссертацию о творчестве Дмитрия Пригова и Владимира Сорокина, отработал шесть лет, получил tenure. Обеспечен по гроб жизни. Езжу на славистские конференции, выбираюсь в отпуск в Венецию и Амстердам. У меня есть время сочинять стихи и рассказы. Студенты и студентки влюбленно смотрят на меня.