Невостребованная любовь. Детство

Доярке надо было встать не позднее, чем полпятого, успеть подоить свою корову, напоить телёнка, успеть выгнать в табун, управиться по дому и успеть добежать до фермы, погрузить фляги под молоко и т. д. Вторая дойка в двенадцать часов, третья – в шесть вечера. С учётом дороги рабочий день доярок превышал нормативы. Но многие женщины с маленькими детьми предпочитали работать доярками именно из-за того графика: одна дойка с дорогой туда и обратно длилась около трёх часов. Каждая надеялась, что за это время с её детьми, пока матери нет дома, ничего не случится.

В обеденную дойку новой доярке понадобились ещё помощники. В вечернюю дойку она не смогла подоить и пять коров – руки не слушались. Доярки, молча, подоили остальных коров маленькой доярки. На следующий день руки болели нестерпимо, но Надя мужественно взялась за дойку. Постепенно боль стала отступать, но без помощи доярок не обошлось и на этот раз. Через неделю Надя успевала подоить своих коров быстрее других доярок. Оно и понятно: у неё их было на целых пять меньше.

Ещё через неделю она попросила бригадира добавить ей коров. Бригадир посмотрел на неё, подумал и велел из соседних загонов перегнать в эти загоны три коровы. Доярок не хватало, многим приходилось доить коров сверх нормы.

– Если вы добавите трёх коров, их будет тринадцать, – сказала бригадиру маленькая доярка.

– Боишься, не справишься?

– Нет, просто число тринадцать не нравится, – ответила Надя.

– Не понял: добавить или убавить? – попросил уточнить бригадир.

– Добавить.

Бригадир рассмеялся и велел перегнать четырёх коров, восхищённо пробурчал себе под нос:

– Вот, порода Шмаковская! – как говорили люди.

Так в тринадцать лет Надя стала работать дояркой и вручную доила за одну дойку по четырнадцать коров.

С верой в хорошее

Время шло своим чередом. Голод отступил от сельчан. Нина закончила семилетку, и Галина перевезла её в город, помогла поступить в медицинский техникум. Осталась в селе только Люба, но и она вышла замуж за молодого парня из центральной усадьбы.

Переехала к нему жить, по-прежнему работала поварихой в столовой, но на центральной усадьбе колхоза. После сорок восьмого года детдом, без видимых для сельчан причин, закрыли, детей куда-то увезли, здание разломали, всё, что представляло какую-либо ценность, забрали. Все помнили, что эта бывшая усадьба еврея, поэтому, когда он стал собирать остатки кирпича и начал строить себе дом, никто ему не перечил.