Нос

Причём кололи и кормили в хороших таких объёмах. Ну и так он пару месяцев провёл.

– И что дальше?

– Ну а дальше совсем пиздец начался. То ли он привык к лекарствам, то ли хуй знает что, но они на него уже не так эффективно действовали. Бодрствовал он больше. Пытались его занять чем-то, чтобы он как можно меньше напрягался, потому что думали, что тут ещё дело в перевозбудимости может быть какой-то. Хотя неврологи его проверяли регулярно, нервная система хоть и в истощении была, но в целом функционировала нормально.

Ну и теорию они разработали, что что-то внутри него или во внешнем мире провоцирует такое состояние мозга, в котором происходит перенагрузка систем организма. Или что-то типа того, я в деталях сейчас уже не очень хорошо помню. Но в целом как-то так. Книжки там ему читали, рисовать давали, даже какие-то сеансы организовывали прослушивания музыки и физиотерапии… Электросон… Как раз тогда открывалось экспериментальное крыло, где всякие методики новые испытывали и практиковали после успешных испытаний. И это всё, вроде, более-менее даже помогало…

– Но?

– Но в нём как будто какой-то живой организм за выживание боролся. Организм, который и вызывал всю эту хуйню. Образно говоря, конечно. Но выглядело это так. Это мне так друг-врач сказал. Потому что было ощущение, что этот организм при хорошем лечении отступает, отсиживается, адаптируется и приходит с новыми силами. Потому что потом приступы были такие пиздецовые, что его приходилось к кровати привязывать и следить чтобы сердце нахуй не взорвалось от нагрузки.

А на лбу хоть яичницу жарь. Он орал так, что потом без голоса ходил. И вообще какой-то отрешённый стал немного, как будто у него все силы вообще на всё высосали. Похудел – пиздец. Даже волоски седые появились на голове кое-где, вроде. Но самый лютый пиздец – он начал запоминать то, что видит в этих приступах.

Мои слушатели замерли, а я почувствовал, как по спине пробежали мурашки, быть может, даже не у меня одного.

– И… Что он рассказывал? – неуверенно спросила Света.

– Он рассказывал мало. Говорил, что там трудно что-то разобрать чтобы нормально описать, но когда всё это происходит, то он понимает и осознаёт каждую деталь. Говорил, что видит какие-то ужасающие размытые образы, которые, как он выразился, злые по своей природе. Адскую хуйню какую-то, каждый раз разную, но каждый раз пиздецовую. Её он описать не мог, потому что после приступа трудно вспомнить и вообще как-то даже представить то, что видел во время приступа.