Обнаженная

Когда же взглядъ ея остановился на немъ, она почувствовала н?которое разочарованiе.

– Это не мое лицо. Я совс?мъ непохожа.

Художникъ улыбался. Да, это не было ея лицо; онъ постарался изм?нить его. Это была лишь маска – необходимая уступка соцiальному приличiю. Въ такомъ вид? никто не могъ узнать Хосефину, и его картина, его великое произведенiе могло увид?ть св?тъ и завоевать восторгъ и восхищенiе всего мiра.

– В?дь, этого то мы не уничтожимъ, – продолжалъ Ревновалесъ съ легкою дрожью въ голос?.

 – Это было бы преступленiемъ. Я никогда въ жизни не напишу ничего подобнаго. Мы не уничтожимъ картины, неправда ли, д?точка?

Д?точка долго стояла молча, не сводя глазъ съ картины. Реновалесъ гляд?лъ на нее съ затаенною тревогою; на лицо Хосефины надвигалась мало-по-малу грозовая туча, подобно тому, какъ т?нь распространяется по б?лой ст?н?. Художнику почудилось, будто онъ проваливается сквозь землю. Буря приближалась. Хосефина побл?дн?ла; дв? слезы тихонько катились вдоль ея носика, расширившагося отъ волненiя; дв? другiя заняли ихъ м?сто въ глазахъ и тоже выкатились, а за ними полились еще и еще.

– Я не хочу! Я не хочу!

Это былъ прежнiй хриплый, нервный, деспотичный голосъ, который вызвалъ у него ледяной страхъ и безпокойство въ ту ночь, когда они впервые поссорились въ Рим?. Маленькая женщина съ ненавистью гляд?ла на обнаженное т?ло, отливавшее на полотн? осл?пительными перламутровыми тонами. Она чувствовала себя, казалось, какъ лунатикъ, который просыпается внезапно посреди площади подъ взорами тысячъ любопытныхъ глазъ, жадно впившихся въ его наготу, и не знаетъ, что д?лать и куда скрыться.

Какъ могла она пойти на такое безстыдство?

– Я не желаю, – кричала она въ б?шенств?. – Уничтожь ее, Марiано, уничтожь.

Но Марiано тоже чуть не плакалъ. Уничтожить картину? Можно-ли требовать такую нел?пость! Лицо было совс?мъ другое; никто же не могъ узнать Хозефину. Съ какой стати лишала она его шумнаго усп?ха?.

. Но жена не слушала его. Она б?шено ворочалась на м?хахъ и стонала, и корчилась, какъ въ ту памятную ночь, стискивая руки и дрожа, какъ умирающая овца, а изъ губъ ея, искривленныхъ отвратительною гримасою, продолжали вылетать хриплые крики:

– Я не желаю… я не желаю. Уничтожь картину.

Она жаловалась на судьбу, оскорбляя Реновалеса. Она, барышня, подвергалась такому униженiю, какъ публичная д?вка. О, если-бы она знала это впередъ!..