Парфюм стихов

Были неслыханные камни,

волшебная волна тоже была,

я поразился всем увиденным,

огромные дрожали зеркала!

Бесстрастный и молчаливый,

я был под небосводом Ганга,

сыпались сокровища из урны

в бездну алмазного ранга.

Я архитектор сего заклинания,

сделал приручённый океан,

точно по воле моего сознания,

через драгоценный канал.

Всё было глянцевым и ясным,

переливались даже оттенки

чёрной жидкой славы

в кристаллах света и тени.

Ни единой звезды нет и следа

и солнца ровного, низкого в небе,

чтобы осветить чудесные места,

сияющие во внутреннем огне!

Над переменными чудесами

зависла страшная новинка!

Всё для глаз, и ничего ушами,

в тихой вечности была картинка.

Я видел ужасы моей лачуги

и ощутил на себе постыдность,

забота, проникающая в душу,

глаза, отражающие невинность.

Жестокие мрачные удары,

часы пробили полдень,

небо наливалось тенями,

серый мир внезапно онемел.

Лебедь

Cygne

Андромаха, я думаю только о тебе

около узкого печального ручья,

где безмерно величие вдовьего горя,

зияет на выросшей из твоих слез траве.

Вдруг мою память тронуло что-то,

когда я сел на новую карусель.

Старый Париж исчез куда-то

Быстрей, чем из сердца выходит хмель.

Я вижу мысленно эти хилые кабинки,

груды отёсанных столбов и капителей,

сорняки, массивные глыбы зелёнки,

безделушки на витринах магазинов в пыли.

Там раньше был звериный острог.

На рассвете пробуждался труд,

под ясным небом ремонтники дорог

издавали в безмолвный воздух стук.

Я увидел лебедя, вырвавшегося из клетки на мгновение,

ударяя перепончатыми ногами по сухой почве,

раскрыв свой клюв, в бездонной канаве, воочию,

он волок по твёрдой земле своё белое оперение.

Он судорожно купал в пыли свои крылья,

сердце его рыдало по родным ручьям.

Несчастный, странный, роковой символ,

молния ударила к порывам дождя.

Я вижу тебя, как правду Овидия,

мужик преобразился в напряжении

взглядом к жестокой и ироничной синеве,

обращаясь к богам со своим прошением.

Париж. Ничего в моей тоске не меняется.

Новые гостиницы, брусчатка, строй леса,

старые пригороды, всё стало аллегорией, кажется,

мои воспоминания стали тяжелей, чем небеса.

В Лувре изображение угнетает меня и странников.

Я думаю о большом лебеде, его безумных движениях,

смешных, возвышенных, как у изгнанников,

затем гложут бесконечная тоска и сомнения.