Я ждал тебя…

Это были дети озлобленные, мрачные, с желанием разрушать всё вокруг, которые не узнали, что такое любовь, в их душе не сформировалось и не расцвело это чувство, они пришли в мир с психологией преступников. Пока они были еще маленькими, их преступления тоже были маленькими и считались злобными шалостями. Никем толком не пресекаемые, эти дети вырастали в твердом убеждении, что правда – на их стороне.

Для этих детей не существовало авторитетов, они взирали на взрослых, как на объект своих психологических опытов, будь то рядовая воспитательница или директор, – что уж говорить об Антоне! Они всячески издевались над ним: когда он подметал двор, они намеренно проносились по куче мусора или листьев, растаскивая и распинывая все в разные стороны, – и ему приходилось начинать работу заново.

Когда он ел, даже не с ними за одним столом, а в отдалении, они кидались в него огрызками от яблок и рыбными косточками. Дразнили его страшилищем и лешим, – потому что он был невысокого роста, а главное, – отпустил бороду и редко стриг волосы, надеясь хоть немного спрятать за ними свое отвратительное лицо. Челку Антон намеренно отпустил ниже глаз, и сальные, скатавшиеся пряди бросали странные тени на его лицо, изредка обнажая блестевший, влажный левый глаз.

Когда его дразнили, он, казалось, весь стремился забраться, спрятаться под эту челку, и смотрел оттуда полным страдания взглядом. Он не должен был реагировать на оскорбления, ведь перед ним были всего лишь невоспитанные дети, – а они, чувствуя вседозволенность, распалялись еще больше.

Потому что когда-то самые дорогие люди обошлись с ними жестоко, теперь они мстили всему миру, и на них не было никакой управы.

Ждать хоть какой-то защиты от директрисы не приходилось, да и унизительно было бы жаловаться, что, дескать, малолетние допекают его. Он, двадцатипятилетний детина, не мог найти управу на мелюзгу? Не мог, не умел обойтись жестоко с детьми. Да и потом, и директриса, и воспитательницы, конечно, все видели, но закрывали глаза на происходящее.

У них было много других дел.

Антону приходилось терпеть; за семь лет он смог довести свое терпение до совершенства. И потом, он заметил, что терпеть проще, когда оправдываешь других людей и прощаешь их, даже если они об этом не догадываются. Таким золотым терпением он обладал не всегда: вначале приходилось очень сложно, он был, как загнанный зверь, у которого вырвали зубы и когти.