Альпийский синдром

Сначала тропинка была широка, утоптана, идти было легко и приятно – сквозь облачную взвесь просеивалось пигментное солнечное пятнышко, под ногами похрустывал спрессованный наст, свежий морозный воздух приятно холодил бронхи, – но за железнодорожными складами тропинка разделилась на тропки, истончилась, и ноги то и дело стали увязать в рыхлом снегу. Тогда свернули на огороды, кое-как переделенные вехами, – и тут оказалось, что снежная простыня вся исчерчена путаными заячьими следами-дорожками.

– Тихо! – приложил палец к губам Журавский и насторожился, точно охотничья борзая, заблестел глазами, задышал с придыханием, потянул из-за спины захолодевшую двустволку. – Тсс! Где-то здесь…

– Заяц!

Двустволка тотчас взлетела, нацелилась стволами в ту сторону, куда я указывал, – но из-за куста смородины выпрыгнул толстый палевый кот и, не обращая на нас внимания, протрусил наискосок в сторону складов.

– Мышкует, – разочарованно протянул Журавский, но уже охотничий азарт подталкивал его в спину; он стал на след, переметнулся на другой, при этом помахивая в воздухе пальцем и приговаривая: – Этот – вчерашний, уже припорошило.

А этот – с ночи, свежий. Где-то он здесь затаился, косой…

Но миновали огороды, выбрались на кольцевую дорогу, миновали и ее, а было все то же: безмолвные белые пространства, путаные следы-письмена, говорящие, что было, было здесь теплое, живое, заячье, да сгинуло, ускакало за те холмы и перелески, зарылось под те скирды, перебежало на ту сторону ставка по припорошенному ночным снежком льду.

Я уже и ружье утомился вскидывать и прицеливаться в пустоту, а мой приятель оставался настороже и все шел, все петлял вслед очередному следу, чуть только не принюхивался по-собачьи: не пахнет ли, часом, желанной дичью?

– Ну? – наконец не выдержал я, когда мы сторожким шагом протопали еще несколько километров – на этот раз вдоль шоссе, ныряя в придорожную лесополосу и продираясь сквозь цепкий мерзлый кустарник.

 – Ну же?!

Журавский вздохнул и стал оглядываться по сторонам в поисках места для привала. Смуглые щеки и скулы его стали еще смуглее – как бы румянее, усы и брови заиндевели, вязаная шапочка сбилась на затылок, и на таком же смуглом лбу открылся редкий, влажный, прилипший к коже чубчик.

На поваленной, давно прогнившей осине мы разложили свои тормозки, глянули друг на друга, – и Журавский потянул из рюкзака заветную флягу.