Лорелея (сборник)

Он на памятник сел

И голосом диким, могильным запел,

Струн цитры касаясь костлявой рукой;

Печальная песнь полилася рекой:

«Ну, струны, песенку одну

Вы помните ль, что в старину

Грудь обливала кровью?

Зовет ее ангел блаженством небес,

Мученьями ада зовет ее бес,

А люди – любовью!»

Раздался лишь слова последнего звук,

Могилы кладбища разверзлися вдруг,

Воздушные тени из них поднялись,

Вокруг музыканта, как вихрь, понеслись.

«Твой огонь, любовь, любовь,

Нас в могилы уложил.

Так зачем же из могил

Вызываешь ночью вновь!»

Все плачут и воют, ревут и кряхтят,

И стонут и свищут, бушуют, шумят,

Теснят музыканта безумной толпой:

Он вновь по струнам ударяет рукой:

«Браво, браво, тени! Пляс

Продолжайте

И внимайте

Песне, сложенной для вас!

В тишине спать сладко нам,

Как мышонкам по норам;

Но поднять и шум и гам

В эту ночь,

Помешать не могут нам!

Жить мы в мире не умели,

Дураки, мы не хотели

Гнать любви безумье прочь…

Так как нынче нам удобно,

Каждый скажет пусть подробно,

Как его вскипала кровь,

Как гнала

И рвала

На куски его любовь!»

Фридрих К.

И тощая тень, словно ветер легка,

Жужжит, выступая вперед из кружка:

«Подмастерьем у портного,

С ножницами и иглой,

Жил я; нрава был живого,

С ножницами и иглой;

Дочь хозяйская явилась

С ножницами и иглой,

И мое пронзила сердце

Ножницами и иглой!»

Хохочет веселых теней хоровод —

Сурово второй выступает вперед:

«Я Ринальдо Ринальдини,

Шиндерганно, Орландини,

Карла Мора, наконец,

Брал себе за образец.

Я ухаживал порою,

Как они – от вас не скрою, —

И в земных прелестных фей

Я влюблялся до ушей.

Плакал я, вздыхал умильно

И любовью был так сильно

С толку сбит, что спутал бес —

Я в чужой карман залез.

И беднягу задержали

Лишь за то, что он в печали

Слезы вытереть тайком

Захотел чужим платком.

С негодяями, ворами

Был упрятан я властями

По суду в рабочий дом,

Где томился под замком.

О любви святой мечтая,

Там сидел я, шерсть мотая;

Но мой дух в прекрасный день

Унесла Ринальдо тень».

Хохочет веселых теней хоровод,

В румянах выходит дух третий вперед:

«Царил я, бывало, на сцене,

Любовников первых играл,

„О, боги!” – ревел при измене,

Блаженствуя, нежно вздыхал.