Боевыми тропами. Сборник

Нес, мол, он утром еду на передовую, да припоздал – шел уже засветло. Так и лежит с самого утра, бедолага. И термос с супом около него валяется. А? Неужели ты думаешь, что так и закрутилась эта цепочка? Да я уверен, наш ротный и не подумал сообщать выше. Ему бы там задали: «Не можешь сам справиться с таким пустяком? Какой же ты офицер? Да тебе не ротой командовать, а…» Он понимает.

– Хватит болтать, – Григорий поднялся. – Я знаю, что делать.

Вертлявый повернул к нему распухшее лицо:

– Что?

Но тот молча раздевался.

Стянул гимнастерку, сапоги, вытряхнул все из карманов брюк. Вытащил из угла окопа лопату. Чуть приподнялся над бруствером, окидывая взглядом долину. Посмотрел на лопату, шевеля губами, и, видимо, что-то соображал. Потом лег на дне окопа на бок и заработал лопатой впереди головы, откидывая песок в стороны.

– Вот. Я дойду к нему, Лешка.

Скуластый во все глаза смотрел на него. Он как будто весь зажегся изнутри.

– А ведь это идея! Сменяя друг друга, мы проложим траншейку к нему минут за двадцать.

– Да часа два придется крепенько работать.

– Да ты что, Григорий? Да мы…

– Подожди, торопыга. И потом. Я пойду один.

– Но…

– Это требует сноровки. Я шахтер. Мне приходилось на боку копать. А ты – вот что. Проберись в роту. Здесь где-то наш снайпер. Пусть передадут ему, чтоб он особенно был начеку. За мной тот будет охотиться, так вот чтоб он… А вернешься – поглядывай, чтоб я не сбился.

В случае чего крикнешь. Мне поднять голову нельзя будет. Ну, бывай!..

Первые метры Григорий прошел быстро. Он работал, как автомат, – несколько размеренных взмахов лопатой, и его большое потное тело просовывалось вперед, а босые ноги находили новую опору. И все на боку – то на одном, то на другом.

Потом его работу заметил снайпер. По-видимому, он понял, что означает это мелькание из песка. Пуля, зло взвизгнувшая у самого уха, заставила

Григория вздрогнуть и прекратить работу.

Песком, отброшенным пулей, больно ожгло щеку.

«Осторожно, – сказал сам себе Григорий, – его немецкая обстоятельность поставлена на карту, учти!»

Он перевернулся на спину. Матушка моя! Какое высокое небо! И какое оно чистое и голубое! Огромный извечный мир и он, Григорий, – маленькая частичка этого мира. И до чего же маленькая! Прямо крошка! А тишина. Какая тишина! До звона в ушах.