Тщетный завтрак. Избранное. 1984–2014

И вскоре ряды деревянных войск,

и оловянных войск

ворвутся в купеческий град Подольск.

И покорят Подольск.

Молитва бессильна перед грехом,

когда это детский грех.

На паперти жареным петухом

гуляет безумный смех.

И порознь раскуренный табачок

стелет по потолку.

И даже соломенный твой бычок

тянется к молоку.

Отчаяние

Солнце за годом год

в сердце возводит ад.

Шепчет упрямый рот:

«Ты сам во всем виноват».

В душу вонзив персты,

вытягивает из жил

имя моей звезды:

ты все это заслужил.

Ты все это возжелал

в материнском нутре.

«Молоха обожал,

кушал на серебре».

Ты сам меня полюбил,

когда я любила боль.

Ты ею меня кормил,

отведать теперь изволь.

Торфяниковая вода

течет из ее горстей.

Она глядит в никуда,

на руки берет детей.

Дождь стоит над рекой,

точит столетний лед.

Ты обретешь покой,

когда кто-нибудь умрет.

Чабаклы

Кони встали у деревни Чабаклы,

за заборами услышав волчий вой.

В голове моей звенели кандалы:

так бежал я с одурелой головой.

Улюлюкала встревоженная степь.

Я на площади пустой упал на снег,

уцепившись за колодезную цепь,

в ней увидел свой последний оберег.

Полетели с перевернутых саней

по оврагам крутобокие кули.

Ты не станешь ни богаче, ни бедней.

коль придешь испить воды на край земли.

Я пил воду ледяную из ковша,

Я не мог в ту ночь насытиться водой.

Руку левую держала мне душа,

Руку правую сковал мне дух святой.

Только сердце не досталось никому:

ни волкам, ни добропамятной жене,

я пил воду, будто нянчил кутерьму,

на роду Тобой написанную мне.

Мрачным войском встали за полем леса,

словно ворон крылья черные раскрыл.

Я на небе видел мамкины глаза,

Я пил воду – будто с нею говорил.