Фельдмаршал должен умереть

Но главное – в другом: часовой, первым обнаруживший десантников, утверждает, что слышал германскую речь.

– Это не довод. Если бы нападавшие не владели германским языком, они не смогли бы действовать в глубоком тылу.

– Вы не поняли меня, оберштурмбаннфюрер: он слышал правильную, то есть настоящую германскую речь. И поскольку нападавших было трое или четверо, то, по крайней мере, две произнесенные ими фразы часовой расслышал очень четко.

– Какую?

– Один сказал: «Они находятся вон в том домике, что чуть правее штаба».

Второй ответил: «Огонь по окнам, и сразу же отходим!». Причем произнесены они были не иностранцами.

– Да черт с ним, с языком! – сдался наконец фон Шмидт. – Хотите убедить, что речь все же шла обо мне?!

– Следует предполагать.

– Какого же дьявола молчали?

– Не знал, как бы поделикатнее изложить.

Сраженный его идиотской наивностью, фон Шмидт поперхнулся.

– «Поделикатнее», говорите? – коротко, едко хохотнул он. – Считайте, гауптман, что вам это удалось.

Но в таком случае меня интересует: если это германцы, да к тому же диверсанты, почему они не изберут иной способ избавиться от меня? Что им мешает? У меня ведь нет ни личной охраны, ни двойников-телохранителей. Какого черта они тянут, какую комедию разыгрывают?! – вдруг истерично взвился барон.

– С вашего позволения, я не буду пытаться отвечать на все эти вопросы. Уже хотя бы потому, что они тоже стреляют.

– Кто… стреляет?! – не понял фон Шмидт.

– Вопросы, которыми вы только что стали задаваться.

– Вот оно что! Вы уже и вопросов моих страшитесь.

– Вы тоже… должны страшиться их, барон, – мой вам совет.

Фон Шмидт вновь приблизился к окну и на какое-то время замер там, всматриваясь в лесистые вершины гор, одна из которых, освещенная лучами пока что не видимого для него солнца, напоминала медленно разгоравшийся костер. Барона всегда тянуло в места, которые казались далекими, недоступными и подвластными только неисправимым отшельникам.

Именно в образе отшельника Шмидт и представал перед самим собой. Сейчас он видел себя восседавшим на склоне этой вершины, – оторванным от мира, всеми забытым, а потому спасенным.

– Поздно мне страшиться, гауптман, после всего прожитого и пережитого. И потом, это ведь уже не первая имитация покушения на меня.

– Имитация?! – изумленно переспросил начальник школы.

– Вы не ослышались, гауптман.