Present continuous. Текстолёт. Часть II

Забыли о зверях, рыбах, птицах, цветах, деревьях и тысячах других, которые с ужасом смотрели на растущего и пожирающего всё вокруг монстра, ещё вчера считающегося одним из них, а позавчера вообще крохотное семечко, выпавшее из кармана Бога.

Правда, обезьяны выступили категорически против каких-либо родственных связей с человеком, считая последнего самым последним негодяем. Их поддержали все остальные животные, все ещё помнили незабвенные времена, когда человечество стояло на равных в одном ряду с птичеством, зверячеством и рыбчеством.

Признать превосходство человека согласились только предатели – собаки, коровы, курицы и прочие домашние свиньи.

В последнее тысячелетие пришло наконец-то осознание страшной опасности, но было поздно. Монстры выросли и окрепли. Один из них сказал этим двоим – всё! Вы больше мне не нужны! Дальше я сам.

И взошло семечко гордым огромным клыкастым деревом-уродом, на ветвях которого раскачиваются мёртвые краснокнижные детёныши. И проросли клубни ненависти и непонимания кровавыми войнами и чёрным дымом сожжённых заживо ненужных человеков.

Дальше я сам! Без вас обойдусь! И ничего вы со мной не сделаете. Сами знаете – во мне жизнь и смерть ваша. Рядом пойдёте. Только теперь молча. Наслушался за тысячи лет ваших песен о добром зле.

И пошли они следом за ним. И звали его Бескрылый.

Удивительной и никак не вписывающейся в эту трагическую картину мира была связка книг в правой руке Бескрылого, перевязанная обычной бельевой верёвкой и, вне всякого сомнения, претендующая на одну из главных ролей в композиции надвигающегося романа.

Тут отпущенные мне минуты истекли, но Писатель не заметил и продолжал рассказывать моему телу историю про Бескрылого. Палата, широко раскрыв больные глазищи, слушала, включая медсестру со злобным шприцем и дежурного врача. Под утро краткая история закончилась, Писатель устало выдохнул – ну как? Тебе понравилось? Ты согласен?

В затянувшейся паузе слышен был только ритмичный плач приставленной ко мне капельницы-плакательницы, как же ей хотелось спасти меня, дурака.

Вспотевший Вангог взял мою холодеющую руку, посмотрел сначала в окно, потом на Писателя и радостно кивнул – он согласен! Что-то кольнулось внутри меня, там, где сердце, знать, не срок ещё…

Через полчаса мою кровать поставили к окну, полностью поменяли бельё, тумбочку загрузили фруктами, всё проветрили и вымыли, включая моё настрадавшееся тело.