Этот огонь – ты

Карманные часы. Папа… дедушка Омар всю жизнь собирал эту коллекцию.

– Наверно, стоит целое состояние?

– Наверно, но я не собираюсь их продавать, – мать достала телефон и показала ей фотографии своих питомцев. – Посмотри, какие они изящные, как сверкают на солнце. Медь, серебро, золото… – она вдруг опечалилась. – В детстве я обожала играть с ними. Я вешала часы на шею, как кулон, мяла цепочку в руках. Для меня это было прикосновением к другой эпохе. В итоге папа строго-настрого запретил мне трогать его сокровища.

Алесса поняла, о чем она говорит.

– А теперь я могу делать с часами все, что захочу. И никогда с ними не расстанусь. Потому это самый лучший подарок, который он мог сделать мне.

В окно постучал Джан, он указал на время. Пора ехать.

– Я очень рада за тебя, мама. Ты приезжай ко мне почаще, – Алесса поцеловала ее.

– И я за тебя, дочка. Ты заслужила этот дом, как никто другой. Ты уже была на кладбище?

– Нет.

Ламия нахмурилась, взяла дочь за руки.

– Ты должна простить его, Алесса. Он мертв и не сможет спать спокойно, если ты будешь поминать его плохим словом.

– Тогда я буду молчать.

– Алесса…

– Неужели ты не понимаешь? Часть меня так и осталась там, в чертовой коробке.

– И ты винишь его?

– А не должна?

Ламия поднесла холодные ладони дочери к лицу, дыхнула горячим воздухом и растерла их.

– Пойми, дочка, он был совсем юным, когда ушел на войну. А оттуда все возвращаются… другими.

– Жестоким, – поправила Алесса.

– И категоричным. Если он что-то решил, тебе его не переспорить. – говоря об отце, Ламия улыбалась. Но смысл речей не сочетался с улыбкой. – Я его не оправдываю, просто думаю, он видел жизнь по-своему, не так, как мы. Он делил людей на врагов и воинов. Но я уверена, дедушка желал тебе лишь добра.

Алесса задумалась, затем сказала:

– Знаешь, мама, люди бывают двух типов: одни натворят дел, другие потом с этим живут.

Джан вошел в дом.

– Мы уезжаем.

– Чао, дочка! – Ламия подарила последний поцелуй.

Ламия исчезла с ним. Алесса ощутила в груди твердый сгусток. До чего же больно. Она не стала дожидаться Ениса и открыла бутылку просекко. После визита родни ей стало тошно, а как известно, горе лучше всего топить в вине. Когда пришел Енис, она уже была пьяна. Он не сказал ни слова осуждения, отчего стал ей более мил. Он разрезал сыр и присоединился.