Львиная западня

Видно, свернула где-то не там, и… в общем, гримерки я не нашла, пошла дальше, наткнулась на двери помещений для животных, а там увидела указатель в сторону гримерок, ну и вот, – она устало усмехнулась. – Срезать решила… А там темнота одна, и звери вокруг. Я уже к выходу почти подходила, когда будто что-то упало, и животные переполошились. Побежала на свет, открыла дверь, оглянулась, а там…

Она покачала головой, залпом осушила чашку и поморщилась. Коньяк противно скользнул по горлу и осел где-то в груди неприятной горечью.

– С убитой были знакомы?

– Днем только познакомились. Я директора искала, дорогу у нее хотела узнать.

– В тех помещениях видели кого-нибудь? – смерил ее взглядом Зельницкий. Лера медленно покачала головой.

– Нет, только… тень какая-то на свету скользнула, я толком не разглядела. И шум этот, когда она упала… Больше ничего.

– А днем, может, видели что-нибудь необычное? – снова спросил следователь. – Может, она с кем-то ссорилась или еще что?

– Дрессировщик к ней подходил, к которому я приехала… – начала Лера.

– Игорь Андреевич Громов?

– Да… я не до конца поняла, из-за чего они ссорились, потом он ушел, а Настя расстроилась, плакала даже.

Под конец их разговора Лера была выжата, словно лимон. Мысли путались, от выпитого коньяка хотелось спать, а Егор Ильич все писал и писал в своем блокноте и отпустил ее только в начале двенадцатого, наказав никуда пока не уезжать – на случай, если появятся вопросы.

Приказ окончательный и обжалованию не подлежит.

Измученная, Лера вышла назад в коридор, ни на кого не глядя, села на первое попавшееся свободное место и спрятала лицо в ладонях.

Черт бы побрал это интервью!

Собравшиеся артисты тихо шептались, поглядывая на журналистку, но задавать вопросы не торопились. Только Михаил осторожно поинтересовался ее состоянием и, получив безучастный ответ, так же тихо отошел, взглянув на затерявшегося в толпе Громова. Игорь стоял, прислонившись плечом к стене, и не сводил глаз с ярко-красного занавеса, ведущего на арену.

Многие из артистов не просидели у следователя дольше десяти минут. Большая часть балета, эквилибристов и гимнастов ушла, и в коридоре осталась лишь жалкая горстка тех, кого еще не допросили. Ожидая своей очереди, артисты откровенно злились, недовольно поглядывали на часы, на которых время уже давно перестало быть «детским», и сетовали на следователя.

Зельницкий вышел к ним вместе с опрошенным директором.