Агнесса из Сорренто

– Благослови тебя Господь, дитя! – воскликнула Джокунда. – Вот поистине набожное, христианское намерение!

– У меня есть дядя во Флоренции, он монах в монастыре Сан-Марко, пишет картины и режет по камню, не ради денег, а ради вящей славы Господней, а когда он придет к нам, я поговорю с ним об этом, – сказала Агнесса. – Примерно об эту пору, весной, он всегда навещает нас.

– Как хорошо ты это придумала, – похвалила Джокунда. – А теперь скажи мне, овечка моя, не догадываешься ли ты, кто бы мог быть тот кавалер, что подарил тебе перстень?

– Нет, – отвечала Агнесса, отвлекаясь на минуту от плетения гирлянды, – вот только Джульетта сказала мне, что он брат короля.

И прибавила, что все его знают.

– А вот в этом я не уверена, – возразила Джокунда. – Джульетта вечно думает, что ей известно все на свете.

– Кто бы он ни был, мне дела нет до его положения в обществе, – промолвила Агнесса. – Я лишь молюсь о его душе.

«Да-да, – пробормотала старуха себе под нос, искоса поглядывая на девицу, старательно перебиравшую цветы.

 – Может быть, он захочет познакомиться с тобой поближе».

– А ты с тех пор с ним не виделась? – спросила Джокунда.

– Милая Джокунда, я встретила его вот только прошлым вечером.

– И то правда. Ну, хорошо, дитя, думай о нем поменьше. Мужчины – сущие демоны, а уж в наши времена – и говорить нечего: похитят хорошенькую девицу, как лис – цыпленка, и глазом не моргнут.

– Мне кажется, он не похож на злодея, Джокунда, вот только вид он имел горделивый и печальный.

Не знаю, что может опечалить богатого красивого молодого человека, но в душе я чувствую, что он несчастлив. Мать Тереза говорит, что те, у кого нет другого средства, кроме молитвы, могут обратить принцев в истинную веру, сами того не зная.

– Что ж, быть может, и так, – откликнулась Джокунда тем же тоном, каким преуспевающие профессора богословия часто подтверждают те же непреложные мнения в наши дни. – Видала я в свое время немало таких молодчиков, и, судя по тому, что они творили, у них на родине мало кто за них молился.

Агнесса наклонилась и принялась в задумчивости рвать пригоршни плауна, зеленого и воздушного, в изобилии росшего с одного бока мраморного фриза, на котором она сидела, и так невольно обнажила обломок белого мрамора, до того скрытый пышной травой. Глазам их предстал сколок римского саркофага: итальянская земля нередко исторгала из своих недр такие древности, напоминавшие о давно ушедших днях.