Невесты общего пользования

Картинки путались, разбрызгивались и тонули во второстепенных деталях, в испарениях нездоровой реальности.

…По истечении то ли восьми, то ли девяти дней Чуб добрался-таки до родной станицы Динской. И – грязный, усталый, без чемодана (если верить памяти, подаренного зацеписто-многоречивым цыганам), с лицом, заросшим жидкой от недоедания рыжей щетиной, и замирающим от счастья сердцем, – он поднялся на крыльцо родительской хаты, всё более проясняя затаённую в подсознании мысль о том, что теперь-то наконец удастся по-человечески выпить.

Денег у него, разумеется, не осталось. Но друзья на то и друзья, чтобы выручать, когда потребность обрисуется в нечастый свой полный рост – и он неукоснительно пил ещё примерно неделю. Вокруг мелькали знакомые, полузнакомые и окончательно уже неведомые лица раскрасневшихся от самогона девок и парней. И не требовалось ничего делать. И размышлять ни о чём не возникало необходимости. Хорошо!

Впрочем, теперь-то как раз ему было не особенно хорошо. И вспоминать о прошедшем казалось не очень приятно, хотя и не слишком удивительно.

Дембель примерно таким и представлялся Чубу всё то время, пока он нёс постылую солдатскую службу. Разве только значительно веселее.

Но жена?

Гадость, а не мысль.

Нет-нет, о подобном он даже думать не собирался. Всегда являлся человеком холостым и ни малейшего брачного наклонения в своей личной жизни не предполагал!

Это недоразумение, и оно должно разрешиться.

– Берегись бед, пока их нет, – хрипло сказал Чуб своей тени на полу.

 – Но как уберечься от того, что недоступно пониманию?

Потом немного подумал и, представив себя собственной тенью, ответил:

– На всякий час не убережёшься. Грех – он не по лесу ходит, падла. Это добро надо искать, что клад, а худо всегда под рукой.

А ведь в самом деле, с чего это вдруг он взял, будто недоразумение обязательно должно разрешиться в безущербную сторону? А вдруг всё не так, как ему мнится?

От подобного у кого угодно расколется голова.

Или как минимум закаруселит и перемкнётся половиной своих внутренних контактов. Но у Чуба не раскололась, не закаруселила и не перемкнулась. Просто он ощущал непонятную одеревенелость в мозговых изгибинах. Да ещё глаза слезились от табачного дыма, и что-то неясное заставляло его колебаться вокруг собственного отрицания.

Паскудное самочувствие, конечно, может оправдать многое, но лишь до вразумительных пределов человеческого воображения.