Невесты общего пользования

А дальше своего понимания Чуб, как любая нормальная личность, не двигался, остерегаясь, как бы тщета незапланированных умственных усилий не развернулась в реальную закорючину наподобие мыслительного геморроя или ещё чего похуже.

Память не торопилась подсказывать ничего конкретного. Мелькали, правда, по пьяни неопределённые женские лица с косо напомаженными ртами, раззявленными от безглуздого смеха. Но и только. Внятных образов из коловерти минувшего не выковыривалось. Это было похоже на дураковину малопонятного смысла.

Или на болезненный сон хмельного сознания; хотя, разумеется, Чуб вполне отдавал себе отчёт в том, что не спит, и что снова лечь и уснуть – дабы спрятаться от хмурой действительности – не удастся даже на короткий срок, ведь ни мать, ни отец не дозволят ему подобной вольности.

До армии всё-таки жить было легче. О, если бы хоть ненадолго вернуться в прошлое! Или в себя прежнего – беззаботного, полного густой радости нечаянного существования… Жаль, что время движется вперёд.

Лучше бы оно стояло на месте.

***

Всё, что существует в мире, можно найти и распознать усилием мысли. Однако в том-то и дело, что сейчас усилия Чуба тратились вхолостую: сознание то стопорилось, то проскальзывало на ровном месте, как если бы неведомые злоумышленники за ночь вытянули из его головы львиную долю приводных ремней и шестерёнок, необходимых для умственной деятельности.

Уличный зной явственно сочился сквозь щели между рассохшимися оконными створками. Пространство в комнате постепенно накалялось, дыша подозрительностью и замешательством.

Чуб затушил об пол окурок и поднялся на ноги. С неравномерно колеблющимся сердцем постоял несколько секунд подле кровати, затем – как был, в одних заношенных солдатских трусах – развальцой прошлёпал к двери: открыв её, шагнул в проём и направился в большую комнату. Там хлопотала, накрывая на стол, неожиданная деваха с длинными, чуть полноватыми мослами, округлой попкой и выдающимся бюстом. Нечто знакомое почудилось в её мягком лице и всех прочих внешних формах, туго вырисовывавшихся под куцым домашним халатом (тот был из бледно-зелёной ткани, густо усеянной ромашками, колокольчиками и какими-то тревожными пустоцветами, от которых у Чуба едва не закружилась голова).

– Ты кто? – быстро спросил он, охрипнув от кажущегося недостатка воздуха.

– Маша, – стыдливо ответила деваха, повернувшись к нему всем телом. Посмотрела на Чуба коровьими глазами и улыбнулась.