Невесты общего пользования

Невозможно было воспринять её взгляд спокойно.

– Чего уставилась? – набычился он. – На мне узоров нет, чтобы разглядывать, разинув рот, будто картину. Думаешь, ты наисамая ловкая пройда, и я про тебя ничего сообразить не сумею?

– Ну вот ещё, – улыбка на её губах приуменьшилась. – Ничего такого я не думаю.

– А тогда зачем же ты вообще – вот это всё? Откуда тебя нелёгкая угораздила? Какого рожна подтыкиваешься куда не звали?

– Да разве я подтыкиваюсь? – всколыхнула плечами деваха. – Не понимаю, что ты говоришь такое! И почему – не звали? Или ты сегодня не в настроении, Коленька, потому что с похмелья?

– При чём тут похмелье? Не веди со мной игру! Я с тобой тут шутки шутковать не собираюсь и тебе не советую!

– Была охота шутки шутковать.

Зачем это мне? Не веду я с тобой никакой игры, успокойся.

– А по-моему, очень даже ведёшь. Ишь, объявилась. Думаешь, ухватила благоприятный случай? Чёрта с два! А ну, давай-ка мне без уловок! Не уклоняйся в сторону, рассказывай про себя!

– Да что рассказывать-то, что рассказывать? Вот глупый.

Ты ведь и сам всё знаешь не хуже меня.

После этих слов она снова всколыхнула плечами и неожиданно легко упорхнула на кухню: нервно загремела там посудой, переговариваясь о чём-то с матерью.

– Ма-а-аш-ш-ша-а-а, – медленно повторил Чуб, силясь угнаться сопротивлявшимся умом за звуками своего голоса. – По всей видимости, это серьёзно. Ма-а-аш-ш-ша да не на-а-аш-ш-ша-а-а…

Тут определённо было над чем посмеяться.

Но только со стороны. Ибо изнутри ситуации смеяться не возникало желания.

Он – уже в который раз – потёр ладонями лицо, словно эти настойчивые движения могли отвлечь от душевного зуда. Но раздражённое умонастроение ни на грамм не уменьшилось. Напротив, острая щетина, торчавшая из щёк и подбородка, добавила Чубу неприятное чувство – как если б он вдруг нащупал в нескромной близости от себя отрастающие признаки постороннего человека нездоровой ориентации.

Но бриться не хотелось, да и не до того было.

Прежде второстепенных процедур следовало разобраться с чумовым бредом, невесть за какие грехи свалившимся ему на шею в женском образе.

– Чего я волнуюсь-то? – сказал он себе. И, нервно швыркнув носом, развил мысль в направлении, близком к наиболее вероятному:

– Не надо волноваться. Надо успокоиться и вернуться к памяти, а то сейчас всё безвидно. Я, конечно, на многое способный, но ведь должен и какую-никакую меру понимать.