Шесть соток волшебства

Славик целовал, лаская и прикусывая губы, его руки уверенно скользили по телу, сжимая почти до боли — но ровно там, где нужно. Отдавшись на волю стихии, Инга плыла в горячих сладких волнах, оглохшая и ослепшая. Все, что осталось от реальности — шумное дыхание Славика, его жадные, болезненно-голодные прикосновения и грохот пульса в ушах.

А потом Славик замер. И, резко оттолкнув Ингу, развернулся спиной.

— Кто ты?!

Все еще оглушенная, Инга выглянула у него из-за плеча, осоловело моргая. В темном углу, прямо над мисочкой с молоком, стоял черный кот размером с хорошую овчарку.

Желтые глаза с узкими прорезями зрачков светились, как фары надвигающегося автомобиля. Прицелившись пристальным взглядом в Ингу, кот вздыбил шерсть, зашипел, ударил лапой, и розовая мисочка улетела в стену, размахнув над собой белый шлейф молока.

— На море-окияне, на острове Буяне стоит бел-горюч камень Алатырь, — торопливо зашептала Инга, обхватывая за плечи Славика, чтобы не дернулся вперед. — Сидит на том камне Матерь Божия, золотое веретено держит, серебряную пряжу прядет.

Воздень на меня, Матерь Божья, рубашку железну, от злого духа заговоренную. От духа злого, от глаза черного, от страстей, от боястей, от порчи, от урока, от помысла недоброго, от силы дьявольской. Рубаху железную на меня воздень, поясом серебряным препояшь, шеломом золотым возвенчай. Как рубаху железную не порвать, как шелом золотой не разломить, так и слов моих не порушить. Аминь!

Хрипло выдохнув последнее слово, Инга ткнулась лбом Славику в плечо.

Кот все еще стоял, щеря сахарно-белые зубы, но шипеть все-таки перестал. Только коротко, раздраженно взмахивал хвостом, ударяя им по стене с деревянным стуком.

— Ты не домовой, — констатировала очевидный факт Инга, и кот громко фыркнул, сметя хвостом картонную коробку. Нежно-розовые, как морской закат, персики запрыгали по полу. Вперив в Ингу желтые злые глаза, кот пригнулся, крутнулся, сгибаясь дугой — а выпрямился тощий, землисто-зеленого цвета дедок с облезлым веником бороды. Мигнув все теми же желтыми глазами, дедок широко улыбнулся, ощерив ровный частокол зубов.

— Овинник, — сообразила наконец-то Инга. — Ты овинник.

Старичок захихикал металлическим дребезжащим смехом и еще шире распахнул провал пасти, темный и глубокий, как тоннель. Но с места не двинулся — заговор на защиту держал крепко.

— Ты что тут делаешь? — осмелела вдохновленная успехом Инга. — Ступай откуда пришел!

— А ты меня прогони, — блеснул желтыми глазами овинник. — Ну-ка, иди сюда.