Добро пожаловать в СУРОК

— Рус! Ты там?! — Холостов долбит в дверь. Сначала ладонью, потом кулаком.

— Головой постучи, — советую хмуро. А сама думаю, может, Любимов опять выходил на променад ночью и прилег спать на скамейке в беседке? После последних приколов с него станется.

Староста бросает на меня раздраженный взгляд. В ответ пожимаю плечами: а я что, я ничего.

Стучит еще. Потом отступает, мерит дверь взглядом, прищурившись и будто что-то высматривая. После чего уверенно подносит руку к замку, проделывая незнакомые мне движения пальцами.

Потомственный же, ну-ну. Все то мы знаем, все умеем.

За дверью щелкает, и я вдруг понимаю, что дверь была закрыта не на замок, а на внутреннюю задвижку. Все ехидство во мне испаряется. Встречаемся с Холостовым настороженными взглядами. Спит? Беруши надел? Правда сбежал через окно?

Костя толкает дверь, и та неспешно распахивается. У меня голова начинает кружиться — слишком похоже я открывала дверь, когда нашла бабушку.

— На выход, — успеваю только сделать шаг к двери, как Холостов, успевший заглянуть внутрь, резко разворачивается и загораживает мне путь.

— В смысле? — не понимаю. А он бледный как смерть. — Что там? — мне вдруг становится страшно до одури. Чтобы у Холостова — и такое лицо? Он же, мать его, мастер Йода и сенсей в одном флаконе, он вон щеколды через дверь открывает. — Пусти, — прошу, и, прежде чем Костя успевает меня перехватить, подныриваю под его руку и оказываюсь на пороге.

«Блокиратор Князева работает», — моя первая мысль. Потому что, не будь его, сейчас меня бы накрыло всенепременно.

«Как же так?..» — мысль вторая.

Руслан в комнате. Один. И нет, он не спит. Он висит под потолком с ремнем на искривившейся шее.

Тот, кто придумал повесить в мужских спальнях турники для подтягивания, явно не предусмотрел, что это крайне удобная вещь, чтобы вешаться.

Глава 14

Воспоминание 64

17 мая

Занятия отменили, рассудив, что студентам нужно время, чтобы прийти в себя.

Сижу на подоконнике и смотрю в пустующий сад. Сегодня палящее солнце и безоблачное небо, а трава зеленая-зеленая — все такое яркое, будто нарисованное.

Сочное, красочное — будто живое. И это неправильно и чудовищно несправедливо, что Русик больше никогда ничего из этого не увидит. Шмыгаю носом и прикрываю глаза; прижимаюсь лбом к прохладной поверхности стекла.

Мне хочется стать маленькой и незаметной, вжаться в точку, забиться в самый дальний угол. Любимов не был мне другом, мы лишь общались с ним чуть больше, чем с остальными.