Добро пожаловать в СУРОК

Но от его смерти мне больно. Под ресницами мокро.

Он же доверился мне, пришел со своими подозрениями, мыслями именно ко мне, а я не просто не поддержала — посмеялась. Мне душно от чувства вины, тошно, а от мысли, что ничего уже не исправить, хочется скулить и валяться по полу.

Где-то в сети натыкалась на притчу: у одного мудреца спросили, какое слово является самым страшным, и он ответил: «Поздно». И от этого «поздно» меня разрывает изнутри, будто кошачьими когтями.

Все произошло быстро: Холостов сразу вызвал директора, тот — медиков, завхоза и прочих.

Почти тут же явились двое незнакомых серьезных мужчин, очевидно, из того самого страшного Совета, потому как перед ними всячески расшаркивался даже сам директор. Нас со старостой выдворили из комнаты Любимова и попросили пока посидеть в сторонке и никому ничего не говорить.

А уже через час Князев снова собрал всех в конференц-зале и объявил, что Русик покончил с собой. Тем же вечером организовали прощание, а тело упаковали и отправили родителям.

Быстро, все слишком быстро, а потому невозможно поверить.

К чести директора и остальных, они не стали пытаться скрыть случившегося, затирать память свидетелям и делать вид, что Руслан просто уехал по своему желанию. Злая, неправильная ирония: Рус подозревал Князева в убийствах и сокрытии правды, а тот не стал скрывать ничего, не лишил своего студента последнего, что мог ему теперь дать — достойного прощания.

Любимов лежал в гробу посреди все того же конференц-зала, но на этот раз с пустой сценой и вынесенными стульями, и каждый, кто хотел, мог подойти к нему и попрощаться.

— Надо ли? — с сомнением в голосе сказала тогда Жанна Вальдемаровна.

— Они уже не дети, — отрезал Станислав Сергеевич.

К гробу подошли немногие. Я подошла. Просто стояла рядом с сухими до рези глазами и думала: «Как же так?». Как же так, как же так, как же так — мысль, бьющая в виски до сих пор. Рус, как же так?!

Янка рыдала как сумасшедшая. И даже поцеловала покойного в лоб. Может, и правда давно не дети — никто не смеялся над этим проявлением чувств.

Аршанская плакала тихо, но явно не на показ.

Вера Алексеевна надела черные очки.

Борис Юрьевич, наш стойкий бессмертный старичок-теоретик, хватался за сердце и дрожал губами…

— Валерия Резеда! Пройдите в кабинет директора! — проносится по Сурку; вздрагиваю.

Последнее, чего мне сейчас хочется, это покидать свою берлогу. Но я переодеваюсь, умываюсь холодной водой и иду, куда велено.