Зеркала. Темная сторона

Была причина относиться к Герхарду и ему подобным с покровительственным презрением. Держать дистанцию с кем-то вроде меня. Наверное, у него даже была причина фамильярничать с кронпринцем. И уж точно у него были причины не хотеть, чтобы его узнавали. Не ради меня и во избежание лишних вопросов. Ради себя самого.

Я вдруг перестала дышать, подумав о том, что этот человек — или теперь его считать не совсем человеком? — может значить для этого мира, что ему может быть позволено, и что он сам себе позволяет.

«Куда меньшее, чем мог бы», — думала я.

— Такое родство, конечно, накладывает определенные обязательства, — продолжил говорить Кондор, глядя куда-то в стену. Он словно избегал смотреть на меня. — Я вырос уверенным в том, что сила, власть и знания даны мне не для того, чтобы использовать их в целях... хм... самовосхваления. Я очень надеюсь, что у меня получается следовать этому принципу, — сказал он чуть тише, обращаясь не ко мне. — Когда отец сказал, что рассматривает патронат над тобой как один из вариантов, я очень сильно удивился.

— Я понимаю, — очень хрипло сказала я.

— Нет, ты не понимаешь. — Кондор обернулся ко мне. На его губах была кривая и горькая усмешка. — Я могу относиться к тебе хорошо, потому что ты… — Он задумался, будто бы подбирал необидные слова. — Потому что ты хорошая и милая, пусть и доставляешь массу проблем. Мне нравится твое любопытство и забавляет то, как ты смотришь на мир, я готов признать, что этот опыт куда приятнее предыдущего, несмотря на события последних дней.

Но одно дело — опекать и защищать тебя, а другое — впустить тебя в семью. Я был против, — честно признался он. — Я против до сих пор. Нет, не потому что считаю тебя недостойной этого. — Он замялся. — Будет вернее сказать, что я никого не считаю достойным.

Утешил, спасибо.

Я стояла, сжавшись от странной смеси страха, чувства собственной вины — неважно за что, за все сразу — и невероятного ощущения полнейшего одиночества.

Наверное, впервые за эту неделю я могла дать название тому, что я чувствовала здесь и сейчас каждую секунду, где-то глубоко-глубоко, потому что прочие страхи, радости и заботы вытесняли это.

Я была некстати. И чем дальше, тем более некстати я была — девочка-проблема, появившаяся из ниоткуда, разрушившая установленный и привычный порядок вещей, вечно попадающая в беду в самый ненужный момент, вынуждающая всех нарушать правила и планы.

И самое главное, что я теперь знала, — мое «некстати» могло поставить под угрозу чужую жизнь.