Ежка на грани

Ежка, правда, потом себе говорила, что это от того боба-перепрыгни-стену, что Ягиня для Рыся дала, а Ежка сначала сама чуть не съела. Впрочем, не о том она! Перед ней — просто смазливый черноглазый нахал, так и надо к нему относиться! «И называть я его буду Черноглазым, а не Змеем никаким», — сказала она себе, и бояться почти перестала.

Нахал же так и сидел, глядя на нее с любопытством, голову чуть вбок наклонив. Ни шагу вперед не сделал, ни слова не сказал.

Когда же Ежка подошла (она планировала, не глядя на красавчика, по-кукельному взять какой-нибудь еды, да уйти — вот только еды никакой видно не было), Черноглазый, все так же не соизволив встать, протяжно произнес:

— Похоже, изголодалась невеста моя.

Наконец-то, — и ухмыльнулся насмешливо.

У Ежки же от голоса его внутри все огнем запылало, водоворотами пошло, а ноги подкосились будто. Заметил ли? Ежка изо всех сил пыталась не подать вида, что она уже не кукель, и продолжала идти, мимо Черноглазого, к котлу с остатками плова.— Помнишь наш первый поцелуй? — продолжал Черноглазый.

— Горячий! Ты его не ждала тогда, да? Со сталью и перчиком. И знаешь, что в нем было самое лучшее? Что я тогда не знал еще, кто ты. Что ты — княжна, а значит, невеста моя. Но в ту же секунду понял, что быть тебе моей, а мне твоим.

Ежка продолжала идти.

— Не с поцелуя даже, а с момента, когда ты в меня кинжалом тыкать пыталась, а я тебе руки за спиной скрутил. Вот тогда я первый раз к тебе прикоснулся.

Только бы не дернуться, не подать ни малейшего знака!

— Ты же тоже тогда это почувствовала? Или позже, когда я, незнакомец, поцеловал тебя, а ты не отдернулась?

Вообще-то, она тогда двинула ему ногой промеж ног! Забыл? А, ну да, она же не попала.

Ежка по-кукельному остановилась над котлом с пловом, пыталась соскрести остатки со стенок — и не могла. И не потому, что их было, прямо скажем, немного, да и подгоревшие к тому же. А потому, что от голоса Черноглазого, от слов его, перед глазами огонь пылал, руки не слушались, а тело... Тело хотело такого, что и понять невозможно.

— Второй же поцелуй был с гнильцой, да с тухлятинкой, — задумчиво продолжал Черноглазый. — Но разве не третий все решает? — Он подошел, схватил Ежку за плечи, развернул к себе и впился в ее губы.

И этот поцелуй решил все. Руки Ежки обмякли, выронили ложку и чашу. Ноги подкосились, и она упала в объятия красавчика, который продолжал целовать ее. И Ежка ответила, и сама больше не понимала и не помнила, что делает.

Однако Черноглазый остановился.