Ежка на грани

Пламя их любви зажигало, сжигало и вновь возрождало ее, снова и снова. Оно будило в ней неведомые прежде желания, уносило в удивительные миры, рождало в ней странные мысли. О высоте, о звездах. О пространстве, что неизмеримо, и силе, что невозможна.

И так продолжалось весь день, и всю ночь. И следующий день, и следующую ночь. И еще, и еще.

В то первое утро он вывел ее на террасу. Замок Змея располагался высоко в горах, и Есения вдруг увидела — небо, совсем рядом. И весь мир — где-то там, внизу.

И между тем миром и замком, где они любили друг друга, была высокая пропасть, обрыв самой высокой скалы, на которой и стоял замок. Добраться сюда и выбраться отсюда можно, лишь имея крылья.

Но теперь... Теперь это было уже не важно. А где-то там, в вышине, еще выше замка, выше всех на свете, делал круги и пируэты в воздухе прекрасный и непобедимый Змей. Чудище-Змей.

Проклятое место

Место у русалкиного брода было выбрано не случайно. Местные называли его проклятым и побаивались.

Самое странное место на реке — вроде, мелко, можно закатав штаны перейти — однако, случались там порой странные водовороты. Говорили, русалки, мавки, шалят. Люди тонули там, где воды и по пояс нет. И все чаще — молодцы красивые, сильные.

Марье о таких местах Дарьюшка-нянюшка рассказывала. Люди, найдя красавца под утро, зеленого, да с тиною на губах и в волосах, думают, что утоп. А то не утоп молодец. То он все свои силы на любовь лунную потратил.

И те силы, что для этого и даны ему, и те, что для другого вовсе, для жизни самой. Мавки — мастерицы все силы в одно соединить, да на свои радости потратить.

Кого-то река выносила вниз по течению, кто-то там и оставался, на русалкином броде. Марья, привязанная к дереву, слышала, как Иван, который был из здешних мест, хвастался, что на спор в детстве с ребятней перебегали туда-сюда Русалкин брод. Пока не утонула там Настасья, дочка плотника. Тут всем играть там надоело.

— Словом, лишних глаз там не будет, и дважды, да нет, трижды они подумают, прежде чем за нами через Русалкин брод идти, — убеждал всех Иван.

— А Марья-то как там пойдет? — поинтересовался Тимур.

— Так она ж — не молодец, — заржал Ахмед.

— Так и Настасья ваша вроде не молодцем была!

— Да тебе что, ее жаль что ли? Мы-то свое получим!

— Ну, будет еще по ночам являться, — сказал в целом согласившийся уже Тимур.