Берег птицелова

Врединой Ливана звала лохматую злую козу. За всю нескончаемую жизнь дриада не встречала такой строптивой скотины, которую и кормить и доить упаришься. Так она говорила всякий раз, когда вносила в избу крынку теплого козьего молока.

Когда Польга впервые зашла в сарай и увидела козу — вскрикнула в голос. Не только от испуга и неожиданности. Скорее, от искреннего, детского восторга. От того непонятного взрослым мгновенного возбужденного счастья, которые испытывают дети при виде животных. Польгины желтые глаза зажглись, а руки сами потянулись к смешной рогатой башке — гладить.

— Гладь, гладь, не бойся, — заулыбался Чогер, прибежавший из дома на крик. — Вредина только с виду злюка, но любит, когда ее погладишь. Все это любят, если рассудить.

Коза отдалась Польгиному сердцу с радостью. Разрешала гладить, ходила за ней по двору, выпрашивая сухари, ждала ее в сарае и блеяла противно призывно, если девочка долго не появлялась. Польга бегала в сарай без повода, гладить, чесать и кормить Вредину. Тихо разговаривала с ней о чем-то.

Прознав, что Польга подружилась с козой, Ливана охотно научила девочку не только доить, но и варить сыр. Так у Польги появились первые собственные обязанности в доме и первый сердечный друг. Именно тогда Чогер стал замечать, что спит девочка гораздо спокойнее, вздыхает реже, стонет тише и больше не ходит ночами сомнамбулой.

Накануне декабрьского луностояния Ливана внесла в избу тюк из разноцветного лоскутного одеяла.

— Нате вам! — она ухнула ношу прямо на пол.

— Как же ты это доволокла, голуба? — Чогер отложил тесак, которым вырезал из березового полена заготовку для ложки.

— Как обычно! Немного злости, немного ворожбы.

Ливана распрямила спину. Полное, усыпанное капельками пота лицо, раскраснелось, распахнутый тулуп открывал злому ветру все имеющейся богатство. Видно было, что несмотря на ворожбу, Ливана замаялась тащить подарки в такую даль, упрела. Она уселась на стул, обтерев рукавом лоб:

— Ну, будете смотреть или обратно понесу?

Чогер мотнул темной, вихрастой головой, встал и, сняв тряпицу со стоящего в углу на лавке кувшина, налил Ливане полную кружку квасу.

— Гостинцы — это хорошо! Но под конец года тебе бы лучше не надрываться.

— Да что мне сделается-то? — фыркнула Ливана и жадно припала к кружке, держа ее как ребенок, двумя руками.

Польга тихо сидела на сундуке, смотрела. Иголка в худенькой ручке замерла. Нитка порвалась как раз, когда Ливана вошла в дом.