Берег птицелова

Весеннее море прозрачное, все камни у берега видно, даже ночью. Эмиль разведет костер. Разляжется около: длинный, задумчивый, немного нелепый в свадебном костюме. И будет курить.

Итта устроится рядом на пледе. Они станут смотреть в небо и вспоминать, сколько всего успели натворить за тринадцать лет дружбы. Может даже посмеются, а может и нет. Возможно, неожиданная робость нападет на давних любовников. Не исключено. Они потянутся друг к другу губами, осторожно, как в детстве, и так же, как в детстве, пальцы Эмиля будут дрожать, прикасаясь к ее плечам.

Потом звезды в небе растают, над горизонтом порозовеет море. И они вернутся в трактир Купеческой Гавани голодные и замерзшие. Эрик станет смеяться и намекать, но к тому времени у него на пальце тоже будет кольцо, а значит, смех выйдет глупым. И Тигиль обязательно, непременно, об этом скажет.

Так что Итта не была против свадьбы, вовсе нет. Итту волновало другое.

Ее внутренний барометр давно и совершенно определенно указывал на бурю. Еще летом на душе у Итты было спокойно.

Все ждали концерта, жили концертом. Итта рисовала афиши, клеила красивые папки на пюпитры, слушала ночи напролет репетиции, совершенно измученная въедливыми вопросами друзей. Порой она думала — «хорошо, что я одна тут художник, и никто не лезет ко мне с советами» А порой, завидуя жарким спорам о музыке, вздыхала, что ей не с кем поговорить о своем.

Эмиль мог остановить репетицию, прийти к ней в мастерскую и сказать:

— Пойдем, пожалуйста! Всего пять минут.

А потом битый час Итте приходилось терпеть его докучливые приставания.

— Послушай и сравни! — Эмиль брал флейту и играл одно соло два раза. И убей ее громом, Итта не слышала никакой разницы — для нее флейта Эмиля звучала великолепно всегда. Она любила его слушать, улетала чувствами и мечтами, любовалась им. Но потом соло заканчивалось, Эмиль отнимал мундштук ото рта и спрашивал:

— Ну, как лучше?

И приходилось выкручиваться, вслушиваться, аргументировать, потому что ответ: «Не знаю» Эмиль не принимал.

То же было на общих репетициях. Даже хуже. Все постоянно спорили. Эрик махал руками, гремел с высоты своего роста: «Да пошло оно все!» Хлопал дверьми, и все слышали, как он грязно ругается на кухне. А потом возвращался: лохматый, злющий; брал свою лютню и садился, молча, покорно. «Ну, вы! Давайте! Заново! Чего встали?» Ив, напротив, выдержки не теряла, опускала скрипку на колени, словно прикрывалась ей, и занудливо, до бесконечности обсуждала с Эмилем трактовку.