Берег птицелова

Таких беспардонных гостей Хвойный лес уж точно не видывал. Пугие ундины, косули и уутуры, зайцы-стрекачи — все, даже кабаны и сверебы предпочли схорониться понадежнее, подальше от дороги.

Было чего бояться. Чужеродная злоба, чужедальний язык, черная масть, редкая в этих краях, а, главное, запах чужой, незнакомой магии. Леса в этом разбираются куда лучше людей.

Теперь даже несмышленый заяц под осиной понимал: догони воины бедолаг на запыхавшейся лошади — ничем хорошим не кончится. Лес замер в ожидании.

Поначалу два молодых свереба собрались даже делать ставки, но подумали-подумали, да и передумали.

Ставки хорошо на оленей в брачный период делать, а тут — дело кровавое, не стоит себе в колодец удачи лишний раз плевать.

Эрик молил Солнце только об одном: чтоб Марона ноги не переломала на каком-нибудь скользком ухабе в этой бешеной скачке. Он оглядывался, энергично бил вожжами и все время разговаривал с Иттой: боялся, что та снова отключится.

— Спрячь свой дурацкий дар! Не вздумай опять куда-нибудь провалиться! Держись крепко! Как можешь! Это отличное приключение, да! Но ничего серьезного! Выпутаемся! Помнишь ползучий тракт Перепусков? Волколаки вгрызаются в пятки! Дорога расползается сама собой! Зима, лед! Вот это была стоящая история! А тут — так, баловство! У меня в голове даже играет Бешеный блюз! Веселенький бодрый блюз! Как раз под такую погоню! Только представь! Услышь! Дыщ, бум, цум, бум, та-та-та! Скажи же! Скажи: Эр, да ты гений! Идея с блюзом определенно крутая! Итта! Ну же!

Итта молчала.

Она распласталась на шее Мароны, вцепилась в сбрую. Мутило, укачивало, выключало сознание. Ей было то слегка лучше, то сильно хуже. Что-то странное творилось с даром, словно кто-то пытался вскрыть его консервным ножом. Она слушала болтовню Эрика вполуха. Только б не разжать руки! Только бы не отключиться снова! Не помогало. И когда её опять неудержимо потащило в глубокое погружение, а сила воли иссякла, сработал инстинкт самосохранения, и Итта включила дар. На миг. Для того, чтобы сразу нырнуть в бурные чувства Эрика.

Ей было строжайше запрещено лезть в души к близким. Давно, клятвенно и, разумеется, бесполезно.

Итта не могла подавить в себе искушение, и, хотя, искренне старалась не злоупотреблять даром, нет-нет, да и находила спасение в Эрике. Лечила себя от холодности Эмиля, от глубоких страхов и злых печалей. Но чаще всего поступалась принципами ради острой человеческой потребности в своём, скроенном по понятным лекалам, человеке.