Сказка о девушке Емеле и волшебном щуке

Из-за плеча отцовского Жиронежка высунулась — не утерпела:

— Какая у девки сила? Ведьма она!

Шикнул на неё боярин, чтоб вперёд не лезла, окинул Милю взглядом, прищурился:

— Никакая ты не ведьма, верно? И не богатырша. Все твои чудеса от щуки волшебной. Была, говорят, такая в приданом матушки-царицы, да царица пропала, а щуку никто сыскать не смог. Тебе, значит, удалось... Отвечай, как её подчинить, как к покорности принудить и заставить волю свою исполнять? Ну! Говори, коли жизнь дорога!

Миля стоит ни жива, ни мертва, думает: неужто и правда зарежут? При боярах, при дворне, при боярских дочках с прислужницами, при поварах-кухарках, челядинцах и холопах.

.. А что? И зарежут! Царевич в пруду плещется. Гостяты нет. Остальные против Воибуды пикнуть не посмеют.

А Миле, чтобы заклинание выговорить, время надобно. Язык у неё на скороговорках натренирован, но секира всё одно быстрее. И какое желание высказать? Чтобы всю ораву ветром сдуло, как разбойников болотных? Так ведь тут невинных людей сколько.

Закинешь их в море-океан, неизвестно, сможешь ли потом назад вернуть…

Сглотнула Миля ком в горле. И проблеяла жалобным голоском — даже притворяться не пришлось:

— Отпустите меня, пожалуйста! Я ни про какое волшебство не знаю. А щука эта — мой домашний питомец, у нас в аквариуме жила, а тут в бочке. Но в бочке тесно. Пусть, думаю, в пруду поплавает. Пришла её навестить, а тут вы...

Засмеялся Воибуда, и бояре подхватили.

— Видели мои люди, как к тебе сперва чаша с икрой по воздуху прилетела, потом веник.

Слышали, как ты заклинание говорила, да далеко были, слов не различили. Но это ничего. Слова ты мне сама скажешь.

Крикнул кому-то:

— Эй, Лебядка, в железа её! Вели прутья калить! — и к Миле наклонился. — Сейчас пятки подпалим, всё расскажешь.

А на дворе уж совсем темно стало. Гридины да вои с факелами стоят. Вмиг под дубом костёр разожгли. Акусилай из дупла выскочил:

— Эй, вы, там! Уберите огонь! А то сгорит мой дуб, как Александрийская библиотека, вся мудрость царства погибнет!

Вдруг в толпе волнение произошло, стали люди расступаться — это царевич от пруда бежит.

Босиком, в одних портках, сам мокрый. К бочке кинулся, руками машет, губами шевелит. А Гостяты нет, перевести некому. Правда, оно и без перевода видно: гневается высочество, велит от бочки отступить и всем из сада запретного подобру-поздорову убраться.

Оробели воины, смутились бояре. Царевич как-никак.

Один Воибуда не растерялся.