Кошка Белого Графа

Пух на розовых грудках затрепетал от тёплого ветерка. Птицы вытянули шейки, глядя на человека чёрными бусинками глаз, и уселись вольготнее.

Когда однажды в детстве он сказал приятелю из деревни, что снег тёплый, тот посмотрел на него, будто на сумасшедшего.

Захотелось, как тогда, упасть лицом в сугроб и вбирать в себя пушистую свежесть до тех пор, пока кровь не загудит от избытка силы и не почудится, что он летит над землёй, оседлав вьюгу…

При всей красоте и роскоши Белого замка, именно здесь, в Даниш-хузе, Рауд был по-настоящему дома.

Он выкарабкался из снежных перин, взмахом руки очистил одежду и рассмеялся. Казалось, во рту тает мятный леденец. Мороз пощипывал за нос, за кончики ушей, робко щекотал под распахнутым полушубком, словно не веря: можно? Правда?

Давай, мысленно подбодрил его Рауд.

Он затем и пришёл сюда в последний день перед отъездом, чтобы почувствовать себя живым — а живые зимой мёрзнут…

Но не только за этим.

Деревья расступились, открыв белое поле, по окружности которого торчали из сугробов верхушки увядших камышей.

Раньше пруд всегда стоял расчищенным, а лёд на нём, гладкий, как зеркало, служил катком.

В Даниш-хузе не было часовни. Но именно тут двадцать лет назад богиня впервые заговорила с Раудом. С тех пор это место стало его личным святилищем.

Он вышел на середину пруда — и позвал её по имени, а потом долго стоял, слушая звонкую морозную тишину.

Богиня не ответила.

***

Сколько на свете странных зданий, созданных древней магией — а более странного, чем наш храм Свена и Свяны, по-моему, нет.

Ни колонн у него, ни куполов, ни барельефов, ни портиков с арками. Даже углов, и тех храму любви и брака не досталось.

Среди снегов и голых деревьев громоздилась исполинская розово-золотая жемчужина в форме боба. Поэты уверяли, что это форма сердца. Но как говорила моя гимназическая учительница ботаники: боб, он и есть боб.

Правда, боб этот был чудесным. Его перламутровая шкурка, в живописных наплывах и морщинах, не выцветала, на ней не оседала пыль, не задерживался снег, не оставалось царапин и сколов.

Надписи и рисунки к ней не липли — как и то, что роняют птички с небес.

Окон и дверей у храма тоже не имелось. Вернее, они оставались невидимыми до тех пор, пока их не отворят.

Сейчас на внутреннем изгибе боба зиял проём, в который могли свободно проехать три кареты в ряд. У проёма толпился народ, приплясывал от нетерпения жених в распахнутой собачьей шубе.