На краю одиночества

Камень наполнялся.

Медленно, как же медленно… туман на потолке опускался ниже, с него упали первые капли пепла, которые обожгли кожу. А привкус крови стал не просто ощутим, каждый глоток, каждый вздох давался с трудом.

- Глебушка, - голос окончательно определился.

Мама.

И поплыло пятно лица, создавая вытащенный из памяти образ. Скорбница распрямилась, отряхнулась, вылепляя из тумана человека.

Голодная.

И потому спешит.

А камень впитывает печать, но Глеб понимает, что времени ему не хватило. И сердце скачет, а тьма нашептывает, что самое время убраться.

Печать? Что-то да сохранится и, если повезет, этого хватит… должно хватить… подозреваемых будет не так уж и много. А оставаясь здесь, Глеб рискует.

- Ты как?

Уродливая фигура Земляного двинулась, и с ней мир пришел в движение. Закачался потолок, с пола поднялись клубы пепла. Натянулись нити, и печать задрожала.

- Не двигайся. Выдержу. И ты держи.

Пространство желало схлопнуться, а поврежденная изнанка спешила зарасти.

- Глебушка, мне так плохо, - скорбница, пусть и притворялась человеком, но была слепа.

– Это ты виноват… ты и только ты… если бы ты не ушел, если бы не оставил нас…

Она говорила только то, до чего сумела дотянуться.

И Глеб выдержит.

Держался же как-то до этого дня. И научился. В первый год было особенно плохо, чувство вины не отпускало ни на мгновенье, а потом он как-то свыкся с ним, что ли.

- Почему ты позволил ему поступить так? Почему не остановил? – она приближалась медленно, и полы призрачного платья колыхались.

Вот фигура задрожала.

- Почему? – спросил детский голосок. – Мне было так страшно…

- Ты не защитил нас…

Камень наполнялся силой. Еще немного. А кровь уже текла по лицу, и Глеб поспешно сглатывал ее, стараясь не смотреть.

- Почему… - следом за первой из стены выползла вторая тварь.

И третья.

Они сплелись, обмениваясь и силой, и знанием, и спешно распределили роли. Скорбницы неразумны, как и прочие проявления изнанки, однако легче от этого не становилось. Зацепившись за эмоции, они спешили насытиться.

А что может быть сытнее, чем человеческое горе?

- Ах, ах… - закружилась та, которая ближе. – Или дело в том, что ты ревновал? Ты тоже хотел к нам? Думаешь, я не знаю, как ты смотрел на меня?

Аксинья.

Обнаженная. Она не походила сама на себя, представляя скорее гротескную фигуру, рожденную подростковой фантазией. Непомерно огромная грудь и такой же зад, длинные волосы, прикрывающие лицо, и родной голос.

- Ты бы спросил, мы бы позволили.

- Уходите.