Отражения

Увлечение ботаникой, равно как любой иной областью биологии, чуть более глубокое, чем интерес к составлению гербария, зарисовкам с натуры и флористике, может завести леди в чащу леса или болото, — леди Бронкль, кажется, снова усмехнулась. — Или на вершину холма, где она будет открыта всем злым ветрам. А это дурно скажется на ее здоровье. Искусство же — вещь почти бесполезная, но занятия им сверх меры, положенной нашему полу, тоже вредны для здоровья. И — иногда — для репутации, — она понизила голос. — Но обсуждать с вами подобные вещи без позволения вашей матушки я не решусь.

В этой беседе за чаем она вдруг показалась Амелии моложе, чем раньше, кем-то не из мира взрослых, важных, занятых, к кому страшно подойти. Леди Бронкль давно убрала непослушный локон в прическу, закрепила его шпилькой, но сейчас что-то такое в ее характере выбилось, как эта прядь, и спрятать его было куда сложнее.

Тем более, Амелия теперь знала, что оно есть.

Точно так же, как есть два дорогих альбома, подаренные кем-то любимой дочери, когда та еще не была гувернанткой.

И, подумала Амелия, переворачивая тонкую, полупрозрачную бумагу, которая отделяла страницу с иллюстрацией от остальных страниц, возможно, даже не знала, что однажды будет учить кого-то алгебре, праву и истории искусств.

С картинок в альбоме на Амелию смотрели знакомые герои.

Она узнавала сюжеты на гравюрах, называла их быстрее, чем замечала названия, мелкий шрифт внизу страницы. Это стало игрой — и леди Бронкль поддержала ее, улыбаясь на каждый верный ответ своей ученицы.

За окном шел снег, чай почти остыл, в классной комнате было прохладно и очень светло, и Амелия подумала, что это и правда чудесное утро.

А в комнате ее ждало письмо.

Точнее, писем и карточек было много: серебряный поднос с ними стоял на чайном столике у кровати Амелии. Люди, имена и лица которых уже почти стерлись из памяти, слишком уж быстрым был их круговорот, выражали Амелии свою радость быть знакомыми с ней, желали ей здоровья и сил после почти двух недель ежедневных балов и приемов, поздравляли с удачным дебютом и прочая, прочая, прочая.

Среди вежливых, формальных посланий попалась парочка поэтических упражнений — столь же неуклюжих, сколь пылкими были чувства тех, кто их писал. Амелия покраснела от стыда, хотя ни в одной строке не содержалось ничего неприличного.

А если и содержалось, то Амелия не увидела.

В плотном конверте с печатью — белый линдворм на красном щите — пряталось письмо, от которого у Амелии слегка перехватило дыхание.