Котдог

Просто мир вдруг перевернулся. А когда мир переворачивается — даже самое неизменное более не в состоянии оставаться таким уж неизменным. Ксант долго пытался вспомнить и понять, когда же именно произошёл этот переворот мира.

И не мог.

Может быть, в тот день, на болоте? Когда их уже вконец достал моросящий которые сутки подряд какой-то совершенно не летний дождь. Дождь то слегка стихал, превращаясь в унылую промозглую взвесь, то лил сплошной стеной, за которой и в пяти шагах не было видно деревьев. Они давно промокли насквозь, земля превратилась в жидкое месиво, остановиться на отдых было попросту негде.

Даже деревья не спасали — кора стала скользкой, по такой трудно и залезть, а уж удержаться во сне и не мечтай. Бежать по раскисшей земле было невозможно, они еле брели, покорно переставляя ноги и ни о чём не думая.

И вот тут-то она и стала плакать и извиняться.

Извиняться за дождь.

Потому что решила, что это её вина. Говорила, что, наверное, Ксант действительно прав, а она ошибалась, и вот Лоранты на неё прогневались и послали этот жуткий дождь.

И он теперь будет лить до тех пор, пока она не исправится и не попросит прощения. И она, конечно же, просит прощения! Она ужасно извиняется и просит прощения, но всё-таки считает, что они неправы!

Она сидела в грязи, просила прощения и плакала, размазывая по щекам ту же грязь.

А он смотрел на неё сверху вниз в полном ступоре. И думал о том, что, похоже, нет ни малейшей разницы между безграничным самоуничижением — и такой же безграничной манией величия.

И это плачущее и всегда готовое извиняться существо — наглее любой самой наглой леди. Потому что ни одной леди даже в голову не придёт посчитать себя настолько важной персоной, чтобы сами лоранты-следователи…

Нет.

На такое ни у одной леди наглости не хватит.

А у этой сучки — хватило.

А, может быть, это было потом. Во время бесконечного жуткого взлёта-падения внутри Лестницы-в-небо, когда снова рвалась наружу чёрная птица с острыми крыльями и прорастала шипами сквозь тело квазироза.

Шипы рвали грудь изнутри, царапали горло, мешали думать связно. Боль нарастала волнами, каждая следующая выше и беспросветнее предыдущей, а когда слегка отпускало — накатывал страх ожидания следующей волны.

Теперь Ксант знал ответ на вопрос, почему Лоранты проводили свои Испытания лишь с малышами, и никогда — со взрослыми: взрослый просто не сможет такого выдержать. Не боли, нет — ожидания. Взрослый ведь знает всё наперёд и сходит с ума заранее, вдвойне себя изматывая.