Лесная колдунья

Расшитый серебром малиновый шёлковый кунтуш, шапочка с собольей опушкой и дорогие кольца на пальцах охотника кричали о богатстве расспрашивающего, а высокомерие, с которым был задан вопрос, о силе и влиянии того, кому он служит. 

Лицо доминиканца окаменело, а рука судорожно сжала поводья. – По решению суда инквизиции выполняем угодное богу дело, – опустив голову, сдержанно ответил он. 

– С каких это пор инквизиции распоряжается в наших краях?! – возмутился щёголь. 

– Инквизиция не распоряжается, – серьёзно пояснил доминиканец, – а борется с ересью и проявлениями колдовства.

Король Стефан понимает и высоко ценит пользу служения наших братьев…

 От отряда стражников, сопровождающего инквизитора, отделились два монаха в грубых сутанах и встали за спиной доминиканца. По тому, как они держались в седле, их сложению и повадкам нетрудно было узнать бывших вояк. Монахи с суровыми, обветренными лицами смотрели на задиристого шляхтича пристально и цепко, оценивая его возможности, как потенциального противника.

 

– Прочь с дороги! – нетерпеливо приказал поручик, рука его привычно легла на эфес сабли. – Пропусти, не то кишки выпущу, – в хриплом голосе офицера отчётливо прозвучала угроза. – Я, Богуслав Родкевич, требую, чтобы ты, шелудивый пёс, уступил нам дорогу по-доброму!

 Обстановка накалилась. Глаза щёголя загорелись злым задором, и шляхтич выхватил саблю. К счастью, подъехали остальные охотники.

Посторонившись, они пропустили вперёд пожилого худощавого мужчину лет шестидесяти в расшитом золотом кунтуше и собольей шапке с павлиньим пером. Прищурив веки от падающего в глаза солнца, староста Слонимский сердито поглядел на чужаков. 

 Монах откинул капюшон. На красивом, с правильными чертами лице доминиканца проступила горечь. Инквизитор поднял твёрдый подбородок и вызывающе посмотрел на старосту. Тот ахнул и замер. 

– Филипп! Вот так встреча, племянничек, – Станислав Ельский растерянно поглядел на инквизитора.

Но вскоре староста опомнился, и голос его обрёл прежнюю уверенность. – Выходит, люди правду говорили – постригся в монахи и служишь инквизиции! – проговорил вельможа с осуждением. 

– Не инквизиции, а Богу! – горячо поправил дядю монах, но тут же усмирил свою натуру и чётким, бесцветным голосом произнёс: – Теперь меня называют братом Иннокентием. И мы торопимся по важному делу.