Вернувшийся

На алкоголь она и списала странное ощущение, затопившее с головой. Она чувствовала себя спокойно наедине с человеком, понять которого было совершенно невозможно. С тем, кого проклинать можно с той же силой, с которой и благодарить.

— Простите, — Яревена нарушила тишину и молчание спустя более получаса, вынырнув из странного состояния полусна.

— За что? — Раманд отвлекся от своих размышлений и впервые за это время пошевелился, повернув к ней голову. До этого его интересовало разве что небо, видневшееся в оконном проеме.

— За истерику.

Он долго не отводил своего взгляда от нее и даже когда отвел, она знала, что он внимательно за ней следит и изучает. Наверное, даже стук сердца слушает. У него отличный слух.

— Ты не похожа на того, кто на грани срыва. В чем причина? — Раманд решил узнать правду, а не догадываться самому.

— Я могу не отвечать?

— Мне кажется, ты хочешь ответить.

Яревена закусила губу. Как легко он ее поймал. Пришлось подняться на ноги и подойти к окну, она загородила ему собой обзор.

Раз уж так любопытно, то пусть смотрит. Хотя… он прав, она нуждается больше. Ей нужно сказать хоть единой живой душе.

— Я… родилась в ту ночь.

Раманд не вздрогнул и не побледнел, он выпрямил спину и уставился на нее, не мигая. Яревена растянула губы в вялой усмешке. Поражен.

— Единственная рожденная в ночь, когда люди попытались призвать Запретных богов. Говорят, моя красота от этого. От того кошмара, что творился там. Ведьмы рождаются в огне.

Она говорила тяжело. Слова будто камни катились по гортани вниз к сердцу и оставались там.

Груда. Гора. Иногда из-за нее тяжело дышать.

— Я не знаю, кто мои родители. Я даже не знаю, здесь ли они или покинули ятоллу. Я знаю лишь то, что меня отдали в храм, потому что со мной не справлялись. Призыв Запретных… тридцать две жертвы, безжалостно зарезанные на алтарях безумцами. Я вобрала в себя их крики, я слышу их до сих пор.

Странно, что глаза оставались сухими. Она думала, что заплачет. Она рассказывала кому-то чужому впервые, до этого лишь жрицы знали.

Теперь пусть знает и Владыка. Это утяжелит его ношу, но ему полагается знать, скольким та проклятая ночь испоганила жизнь.

— Теперь я понимаю, что есть еще один голос. Твой. Твой крик я тоже слышу. Он не самый громкий, но в тебе больше всех ужаса. Оттого, что для них все прекратилось, а для тебя — нет.

Раманд ожесточенно потер рукою лицо. Готовый ко всему, в броне, за щитом, он вдруг почувствовал себя полностью разбитым.